Последние дни матушки Надежды

Незабываемые вечера, когда мы, порой усталые, сидели все вместе перед нашим дорогим святым углом, и нам хотелось молиться, не переставая. На нескольких узких полках располагались наши скромные иконы, в основном бумажные. Но уголок, озаренный пятью разноцветными лампадами (при матушке они были всегда зажжены), – казался райским. Дело было, конечно, не в нас, а в монахине. Ради нее Бог осенял наш дом Своей святой благодатью. Невидимые Ангелы участвовали в ее молитве. Она нередко с воодушевлением повторяла одни и те же слова, будто для того, чтобы мы сохранили их и не забывали, что любой христианский дом призван быть маленьким храмом: «И сейчас, – говорила она, – и потом, когда придет еще худшее время, – Россия будет спасаться такими вот святыми уголками...» С тех пор я знаю, что Богу дорог самый скромный набор икон, самый убогий дом, лишь бы здесь к Нему обращались – всем сердцем.

Матушка была невероятно отзывчивым человеком не только, когда речь шла о болезнях и скорбях близких. Она была чрезвычайно чуткой – в самом малом и незначительном. Помню, мы с мамой решили переставить кровать в более удобное место. У матушки в это время было высокое давление, она лежала на другой кровати с закрытыми глазами. Но каким-то образом почувствовала наше намерение, открыла глаза и с ярким чувством озабоченности и беспокойства – быстро произнесла: вам помочь?! – и даже рванулась, чтобы немедленно встать. «Нет, нет, ради Бога, не надо!» – хором ответили мы. За матушкиной заботой стояла такая искренняя Любовь к нам, окаянным, что мы просто растерялись. Этот порыв был самым подлинным движением ее сердца, хотя физически в этот момент она была не способна даже приподняться.

Раз в месяц матушку навещали две двоюродные сестры, привозили на ее содержание пятьдесят рублей. Первый их приезд меня особенно удивил – матушка не обмолвилась с ними ни единым словом о Боге. В следующие их посещения я уже не ждала, чтобы она заговорила о чем-то серьезном. Около часа сестры смеялись до упаду – так блестяще веселила их матушка своим необыкновенным юмором. Но ни одной улыбки не появилось на ее собственном лице. Сестры уходили, будучи очень довольны посещением. Я же была в полном недоумении – такой разительный контраст являло поведение монахини в сравнении – с обычным. Я, окаянная грешница, даже подумала: почему же матушка не поговорила с ними ни о чем – духовном? Ведь они явно неверующие. Но потом я поняла, что матушка просто не занималась бесполезным делом, по слову святых: Тому, кто не внимает словам твоим, не говори их. И давно все упование возложила на Единого Бога.

Через несколько дней мне подарили дивную бумажную иконочку Псковской Пресвятой Богородицы, Младенец Христос с такой святой нежностью простирал объятия к Своей Матери... мы не могли налюбоваться на Божественные Лики. Я тут же показала икону матушке. С огромным чувством она прижала ее к губам и неожиданно – залилась слезами. Это были не просто слезы – это был поток слез. Она в первый раз забыла о нашем присутствии. Мы как будто перестали существовать для нее и мешать ей. Кажется, открылись все сдерживаемые шлюзы ее души. Матушка плакала навзрыд. Каждые несколько минут она вновь приникала губами к маленькому образу, потом прижимала его к правому плечу – и безудержно, безутешно рыдала. С глубоким потрясением я вслушивалась в обрывки ее слов: «Спаси их, смилуйся... только спаси... как хочешь, как можешь... Умилосердись над ними!.. всеми моими родными... крестниками... всеми, которых Ты дал...» И снова – целует-целует: «Ты все можешь... Сжалься... Спаси! – только спаси!..» Не знаю, сколько длилась эта молитва. За ней стояло столь бездонное содержание, совсем неизвестное мне смирение... подобного я не видела больше никогда. Матушка припадала – к Живому Богу. И молитва обретала необозримое пространство, мы с мамой утратили чувство времени: десять или двадцать минут... Иногда мне кажется, эта молитва длится до сих пор: за всех наших близких, за всех, кто делал нам добро и творил зло... – за всех, которых на нашем жизненном пути – нам дал Бог.

Несколько раз я случайно заставала матушку, молящуюся в одиночестве. Приоткрыв дверь в ее комнату, я не сразу находила в себе силы ее закрыть. Соприкосновение с ее внутренним миром всегда было духовным потрясением. Матушка молилась Елисавете Феодоровне и батюшке Сергию о Милости и спасении своих близких, о себе, «всегрешной» – с неизвестной мне глубиной страдания. Так мог бы плакать всеми брошенный, забытый во рву ребенок, – обращаясь к недосягаемой Небесной святыне. Когда я в первый раз услышала это исповедание себя – полным ничтожеством, то была поражена. Вот какая, без преувеличения, – кровавая молитва – стояла за матушкиной ясностью и светлостью. Именно эта молитва полностью унизившей и растоптавшей себя перед Богом души давала ей силы раскрепощать всех нас, делать из каменных – плотяными человеческие сердца, облегчать духовные ноши многих людей.

Наступил Великий пост. Две прихожанки нашего храма переписали от руки Великий канон Андрея Критского, чтобы мы могли читать его вечерами. Получились четыре школьные тетради, матушка очень благодарила девочек за подъятый труд. Позже я узнала, что перед последним в своей жизни Великим постом Государыня Александра Феодоровна Собственной рукой переписала текст Великого канона – десять раз. Подарила его близким, всем разделявшим с Царской Семьей ссылку, чтобы каждый мог полноценно участвовать в Великопостных службах первых дней.

Началась Страстная седмица. То, что мы переживали, трудно выразить словами. Недавно я перечитала проповедь иеромонаха Владимира, удивительного Дивеевского пастыря, содержание, мысли и чувства которой созвучны пережитому нами в те дни.

Христос умер – Человеком на Кресте. Умер – от нашей ненависти, от ненависти мира. Отец послал Его, чтобы Сын взял на Свои плечи всю ответственность перед Ним за отпадение человека от Творца.

Это значит, дорогие братья и сестры, что когда мы пытаемся заступиться за человека, оказать ему реальную помощь – молитвенную, мы должны быть готовы к тому, чтобы следовать за Христом – до конца, чтобы понести все, что понес Он: вплоть до Крестной муки. А чтобы сие, в меру наших слабых сил, исполнить, мы помолимся, чтобы Господь помог нам стать способными позабыть себя ради другого.

...Приближается Страстная седмица. И вот, хотя бы в оставшееся время, – не отвлечь бы себя «неотложными» делами. Чтобы как бы не заметить центра нашей сегодняшней жизни – Крест. И на Нем – Он. А ведь нельзя отвести глаз, ибо, если я человек, я не могу не смотреть – не видеть...

И вот тогда, когда мы, пересилив трусость учеников, убежавших от Него, покаемся в подобном грехе – сокрытия себя: своих глаз, сердца, нервов... Покаемся в том, что и мы, будучи в толпе, окружавшей Крест, делали вид, будто не замечаем Его муки, Его крови! Его Смерти... Сей грех есть грех – отделения себя от Бога. Отделения – от человека... Св. Антоний сказал, что мы грех очень редко воспринимаем как смерть (т.е. тем, чем он является на самом деле). Наши грехи, в итоге нашу смерть, – Бог взял на Себя, и как часто мы живем, будто этого не произошло. Мы плачем обо всем, только не о том, что умираем в кольце отчужденности – от Бога. От Крещения. От Правоверия!

И только Любовь жалость разрывает это кольцо. Заплакать... Плач – этот призыв к плачу доносится к нам от святых. Недаром преподобный Иоанн Лествичник в основу нашего спасения положил плач, а преподобный Серафим – Любовь к ближнему и Жалость в плаче об отпавшем от Бога человеке.

И уж если мы не в силах отвергнуться, забыть себя, чтобы взять свой крест и идти за Ним, то как бы остановимся у обочины дороги, по которой идут любящие Его, как Петр.

Пост Великий как раз и служит для того, чтобы мы, ограничив себя, воздерживаясь от того, что есть – преходящее, необязательное, заставили себя взглянуть на Крест! Не отвести глаз. И убедиться, что есть настоящая Любовь.

И всей жизнью своей поблагодарить Господа за Его язвы гвоздинные – за нас, за наши грехи...»

Отец Владимир никогда не заботился о внешней красоте слов. Его проповеди потрясали, потому, что он произносил их – обнаженным сердцем. Он говорил не ради того, чтобы вызвать у нас в воображении какие-то образы. Говорил о том, чем жили его ум, сердце, душа (чтобы они – ожили и в нас), о том, чему следовал он сам, отдавая все силы. Этого он требовал от себя – следования за Христом – до конца... И умолял Господа дать ему позабыть себя ради другого, ибо не мог отвести глаз от Распятого Христа. Бог исполнил все желания батюшки и просьбу «понести все» вслед за Христом – вплоть до страшной муки. Бог дал ему это и ради нас, чтобы мы все-таки устыдились постоянного «сокрытия себя: своих глаз, сердца, нервов». Ибо до сих пор мы делаем вид, будто не замечаем Крови, обагряющей Крест. Не замечаем истекающий кровью Лик Спасителя на Его, известной уже всему русскому народу, иконе в селе Державино.

Неужто на Руси у нас распяли Христа опять?! – взывают стихи протоиерея Андрея Логвинова. Как страшно!.. ведь это новая Голгофа посреди России.

Крест и сегодня – в центре жизни человечества. Господи, молитвами всех Твоих святых, не дай нам отвести глаз! Дай постигнуть, что Ты нам пытаешься сказать этими кровавыми ручьями...

Близкая нам душа подарила свое стихотворение, написанное с использованием текста служб Страстной Седмицы.

Солнце Незаходимое, Бог мой Превечный, Творец всех тварей –

как терпиши страсть на Кресте?!..

Как может быть Неосязаемый – удержан?

и связан – освободивший Адама из геенны?..

Предзнающий сокровенное всех сердец,

стоит на допросе перед – ничтожеством,

в темнице затворяется, – содержащий ключи бездны,

связуем грешником – Всесвятой,

Которому предстоят в трепете бессчетные сонмы Ангелов...

Ударяется рукой создания – Создатель,

на Крест осуждается – Судия живых и мертвых,

во гроб заключается – разоритель ада...

Свет мой сладкий, чаяние мое

и Жизнь моя – Бог мой угас на Кресте

* * *

Дай нам узнать, как Любить и смиряться –

до смерти, Смерти же Крестной...

Спасший нас всех от законной клятвы,

Избавивший нас нескончаемой муки,

незлобивый Господи – Слава Тебе!

«Поклоняемся Страстем Твоим, Христе!

Поклоняемся Страстем Твоим, Христе!

Поклоняемся Страстем Твоим, Христе!

И Святому Воскресению!».

Проходили дни главной Седмицы года, и наше беспокойство нарастало. Нам было известно, что Батюшка Сергий предсказал кончину матушки Надежды в Страстную Пятницу. Эта мысль была для нас непосильной. Мы не могли представить, что можем расстаться с матушкой. И поэтому умаляли всех известных нам священников, всех близких и дальних знакомых молиться, чтобы, по Милости Божией, этого не произошло. Меня благословили не идти на службу и быть неотлучно при матушке. Накануне она чувствовала себя обыкновенно. Ничего не предвещало ухудшения самочувствия. Но со средины дня Страстной Пятницы матушка почувствовала себя резко плохо. В первый раз за все время пребывания у нас – она не смогла подняться с постели, не имела сил даже просто приподнять голову от подушки. Шел час за часом, никого из нас не посещала мысль о еде. Никогда я не слышала от матушки ни вздоха, ни жалобы – но здесь она едва удерживалась, чтобы не стонать. Я с ужасом чувствовала, как она страдает. Понимала, что сейчас мучается, испытывая боль, – все ее тело, как будто она сама прикована ко кресту. Она только беспомощно поворачивала голову. Все ее тело изнемогало, и минутами, казалось, что сейчас она потеряет сознание. Стоя у ее кровати, полуобернувшись к святому углу, так, чтобы продолжать ее видеть, я читала переписанную от руки службу с Акафистом – Страстям Христовым, глотая слезы.

Молитва ко Господу Иисусу Распятому

Господи Иисусе Христе, Сыне Бога Живаго, Творче неба и земли, Спасителю мира, се аз, недостойный и паче всех грешнейший, смиренно колена сердца моего пред Славою Величества Твоего преклонив, воспеваю Крест и Страдания Твоя, и благодарение Тебе, Царю всех и Богу, приношу, яко благоизволил еси вся труды и всякия беды, напасти и мучения, яко человек понести, да всем нам во всяких печалех, нуждах и озлоблениих состраждущий Помощник и Спаситель будеши. Вем, Всесильне Владыко, яко вся сия Тебе убо не быша потребна, но человеческаго ради спасения, – да всех нас искупиши от лютыя работы вражия, Крест и Страдания претерпел еси. Что убо воздам Тебе, Человеколюбче, о всех, яже пострадал еси мене ради грешнаго? Не вем, душа бо и тело, и вся благая от Тебе суть, и вся моя Твоя суть, и аз – Твой есмь. Точию на безчисленное Твое, Благоутробне Господи, Милосердие надеяся, пою Твое неизреченное Долготерпение, величаю неисповедимое Истощание, славлю Твою безмерную Милость, покланяюся Пречистым Страстем Твоим, и с трепетом лобызая Язвы Твоя вопию: помилуй мя грешнаго, и сотвори, да не безплоден будет во мне Крест Твой Святый, да причащаяся зде с верою Страданиям Твоим, сподоблюся видети и славу Царствия Твоего на Небесе! Аминь.

Молитва Божией Матери

Нескверная, Неблазная, Нетленная, Пречистая, Неневестная Богоневесто, Богородице Марие, Госпоже мира и Надеждо моя! Призри на мя, грешнаго, в час сей и егоже из чистых кровей Твоих неискусомужно родила еси, Господа Иисуса Христа, Милостива мне соделай Матерними Твоими молитвами; Того зревшая осуждения и оружием печали в сердце уязвившася, уязви душу мою Божественною Любовию! Того в узах и поруганиях горце оплакавшая, слезы сокрушения мне даруй; при вольном Того ведении на смерть душею тяжце поболевшая, болезней мя свободи, да Тя славлю, достойно славимую во веки. Аминь.

Останавливаясь, чтобы сделать паузу, я безмолвно взывала: «Господи, только не теперь, только не забери ее от нас!..» С трепетом, глядя на матушку, думала: «Вот что такое Страстная Пятница для монахини... Боже мой – это же соучастие Страданиям Христа...» Я понимала, что происходит вышеестественное. С благоговением и страхом Божиим я не отрывала глаз от матушки: «Боже, не дай нам ее лишиться...»

Видимо, сильны были молитвы всех молящихся о монахине Надежде, так как после четырех часов дня она утихла и даже как-будто забылась сном. На цыпочках я вышла в соседнюю комнату, чтобы дать ей покой. Села на мамин диван и открыла Евангелие от Иоанна Богослова: Отче Святый! соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы... Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их, да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино...Отче! которых Ты дал Мне, хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною, да видят славу Мою, которую Ты дал Мне, потому что возлюбил Меня прежде основания мира. (Ин.17:7–26).

Читая последние строки любимой главы, я вдруг впервые подумала: «Здесь, рядом с нами живет матушка... ведь ее может посетить и Сама – Елисавета Феодоровна». С этой неожиданной мыслью я встала и тихонько приоткрыла дверь в матушкину комнату. В эти самые мгновения она очнулась и как будто медленно возвращалась к этой жизни из глубокого забытья. Я пошла к ней, забыв себя. Ее лицо было невыразимо прекрасным, оно излучало свет. Оно было белоснежным, подобного не бывает у обычных людей на земле. Это лицо сияло кротким белым сиянием. С отрадой, глядя на меня ярко-карими глазами, она произнесла каким-то новым, светлым голосом: «Матушка Великая – приходила... с двумя сестрами... Такие молодые, красивые...Матушка говорила: Зиночка, пойдем с нами. А я думаю: здесь-то еще – ничего. А что – там-то будет?! Матушка Великая мне ответила: Зиночка, не беспокойся, у нас – очень хорошо... Вечер Страстной Пятницы стал для нас Воскресением Христовым. Мы были счастливы посещением Матушки Елисаветы и тем, что Обитель оставила нам нашу матушку.

Однажды мы разговаривали о том, как просто и естественно нам, христианам, поддержать друг друга. И как больно непонимание, разногласия и любое недобро меж людьми, самыми по существу близкими. Заканчивая один разговор о Любви Христовой, матушка Надежда сокрушалась: «Ну, за что, спрашивается, мне тебя не любить?! У нас – один Бог, одни грехи, одна жажда спасения, то есть и цели, и намерения и желания совершенно общие. Ну за что мне тебя не любить?!»

И незабвенные слова матушки из последнего записанного за ней разговора – через три дня она почти безболезненно ушла от нас – к себе домой – в Обитель.

«Надо дух свой поддерживать для другого, а то: что я буду вылезать? Я и сама падаю... Равнодушие – это ужасно: «Что я могу? – мне самой до себя», – это ужасно. Господи, помилуй. «Любовь ушла на Небо», – кто-то сказал. Страшная фраза, потому что, если ушла Любовь – мир должен погибнуть. Нет. Надо стремиться любить. Любовь – великое слово. Бог – есть Любовь. Значит, мы должны стремиться к ней, и сами – любить, любить.

Была бы Любовь на земле – на земле было бы небо.

Но мало, мало, мало – Любви у нас. Раньше было больше. И Любовь все холодеет, холодеет... Потому что раньше был в людях Бог... Господи, спаси нас, не бросай нас. Он говорит: «Я-то вас не бросаю, вы Меня не бросайте. Свою жизнь какую-то выдумываете». А мы все разные, и каждый по-своему хочет устроить жизнь – и получается такая разноголосица ужасная.

А вроде так легко – любить. Так приятно сделать человеку что-то приятное. К этому надо стремиться, и было бы счастье на земле. Но мир холодеет, холодеет...

Господи, научи Любить! И... хорошо бы жилось: стараться угождать каждому, никого не обидеть, не оскорбить... и жить как в Царствии Небесном.

Любовь – это, конечно, дар Божий. Любить человека настоящей жертвенной Любовью – это дар Божий. Недалеко сказать, мы жили две, я и сестра моя... Мы, как к нам с любовью – мы и повернули к нему. Только на нас покосились – уже: на что она мне нужна? И – не нужна. И повернули назад. А она добивалась, чтобы человека вернуть...

Настоящая любовь – это себя человек должен забыть. Что ему (любому другому) я могу дать?.. Любовь – это все, что надо для человека. Любовь не делает зла. Может быть, мы и не очень злые. Но что-то такое все время мешает: влезает, внедряется что-то такое внутрь.

Это надо гнать! Прямо в шею лупить...

Я знаю, что такое Любовь, а остальное – гоню!

Матушка Надежда ушла от нас тогда, когда мы этого вовсе не ждали. Не в скорбный день Страстной Пятницы, сопровождаемый скорбью всей вселенной, а в пресветлые дни Успения Царицы Небесной.

Перед Святой Плащаницей Божией Матери

Нежность всевозможных

белоснежных цветов...

Целую самые маленькие.

Глаза затуманивает.

И снова смотрю:

Ты тонешь в цветах,

(или на облаках)...

Мати

Всех

Скорбящих...

Так тонко сдвинуты брови.

Предельному злу и отчаянию

явленная Любовь.

Твоя Плащаница:

явь, побеждающая – псевдопрекрасное

и страшное – по-настоящему.

Всезнание

о самом Высоком Страдании

и о падении,

бездне причастного,

Одна назовешь:

«Мое несчастье!»

Как бы я жила без Тебя?!

меня бы не было...

Мы все – за ради

Твоего Милосердия,

Мати всех

обремененных грехми...

О, помоги

моей России – из этой ямы

на Руки Твои

* * *

О Свете Дня Небес!

В сей вечер –

Свеченье храма голубое

и всех одежд.

Благодарю Тебя и знаю,

что Он – Воскрес.

Святая Жизнь –

Твое дыханье,

Не гроб, но Крест

* * *

Тебя коснусь

Небес всех Нежность,

что повивала нам Младенца...

Наставь на Путь

* * *

Кто руки гневные

В Свои – как Ты –

возьмет?

Умолит, беды отвратит,

спасет?!

* * *

Мы – отмечтали...

Но сегодня

В Твоем сиянье

все возможно.

Ад – на земле.

Но – как на Небе –

взываем

Ангелы и люди –

к Тебе:

Спаси – всех

Двадцать шестого августа мы, за неимением даты установленной Церковью, – отмечали тезоименитство Святейшего Патриарха Тихона. В этот день нашу дорогую в последний раз причастили. И мы с матушкой, по обыкновению, прочли Акафист после Святаго Причащения, написанный Владыкой Серафимом Звездинским.

Кондак 13

О Иисусе мой! Хлебе Живый, Хлебе Небесный, Хлебе Сладчайший, Хлебе Превожделенне, Тобою питаются Ангели на Небесах преизобильно, благодарю Тя, яко и аз, странник и пришлец на земле сей, насытихся ныне Тобою. О, пище моя крепкая, питие неисчерпаемое, источниче безсмертия и жизни Подателю! О, Пасха таинственная, всечестная, Пасха непорочная, Пасха великая! Подавай мне истее Тебе причащатися в невечернем дни царствия Твоего! Подавай мне пети Тебе во вся веки – веки вся несчетныя, песнь великую, в вышних трегубо песнословимую: Аллилуиа! (трижды)

Матушка чувствовала себя не хуже, чем обычно. В светлый день Успения нашей Владычицы мы читали посвященную Ей подборку из святых отцов. Перепечатанная на старенькой пишущей машинке, она сохранилась на пожелтевших листочках до сего дня.

«Божия Матерь, Приснодева Мария – Высшее Существо из всех сотворенных разумных существ, несравненно высшее самых высших Ангелов, Херувимов и Серафимов, несравненно высшее всех святых человеков. Она – Владычица и Царица всей твари, земной и небесной. Она – Приснодева. Имя Мария дано Ей по велению Божию и значит Госпожа». Епископ Игнатий Брянчанинов «Изложение учения Православной Церкви о Божией Матери».

Святой Амвросий: «Она была Девою не только по плоти, но и по духу: в сердце смиренна, в словах Богомудренна; говорила нескоро, всегда занималась чтением; в трудах была неутомима; в беседах целомудренна, как бы всегда беседовала с Богом, а не с людьми. Никого не обижала, напротив, желала всем добра; никем не гнушалась, и даже самого убогого человека не презирала, ни над кем не смеялась, во всем видела только добро. Все слова, исходившие из уст Ее, изливали благодать; все дела дышали девственною чистотою. Ее наружный вид был образом внутреннего совершенства, и выражал незлобие и совершенство».

Святой Игнатий Богоносец пишет святому Евангелисту Иоанну: «У нас проходит о Ней слава, что сия Дева и Матерь Божия исполнена всех даров благодатных и всех добродетелей. Говорят, что Она в гонениях и бедах всегда весела, в нуждах и нищете – не скорбит, на огорчающих Ее не только не гневается, но и благодетельствует им; в благополучии кротка; к бедным – Милосердна и помогает им, как и чем может; крепко защищает веру против ее врагов и нашему еще юному благочестию Наставница и Учительница всем верным на всякое доброе дело. Более всего любит смиренных, потому что Сама исполнена смирения пред всеми и все Ее видевшие превозносят Ее похвалами. Неистощимо Ее терпение, когда насмехаются над Нею учители иудейские и фарисеи».

В исторических описаниях святого Епифания и Никифора Каллиста: «Она... говорила очень мало, только о нужном и о добром, и слова Ее были сладостны. Охотно выслушивала других и отдавала всякому должное почтение. В своих беседах предлагала всякому только нужное и приличное. Никогда не смеялась и не приходила в возмущение. Обхождение Ее было кроткое и без гнева. Рост Ее был средний; цвет лица, как цвет зерна пшеничного; волосы русые и несколько златоцветные; очи ясные, взор острый, зеницы подобны плоду масличному; брови немного наклоненные и темные; нос не короткий; лицо не совсем круглое и не острое, а несколько продолговатое; так же руки и пальцы продолговатые. В Ней не было никакой гордости, а простота без малейшего притворства; не было никакой изнеженности, а во всем совершенное смирение. Ее одежды были простые и не выкрашенные, чему доказательством служит Ее покрывало. Одним словом, во всех делах Ее божественно сияла преизобильная благодать».

«Все современники, удостоившиеся счастия видеть Пресвятую Богородицу во время земной Ее жизни, удостоверяют, что Ее внешность была запечатлена дивною красотою. Одежда Ее была всегда чужда роскоши и скромная... речь кроткая, льющаяся прямо из незлобивого сердца; обращение безыскусственное и простое. Вся красота Ее божественной души отпечаталась на Ее лице, но эта красота наружности была только прозрачным покрывалом, сквозь которое светились все добродетели непорочной красоты ума и души. Она Пресвятая Дева не только плотию, но и духом... в Ее лице сосредоточены все сокровища благодати...Все предстоят со страхом и трепетом пред Престолом Господа, как слабые творения пред Всесильным Творцом, а Пресвятая Богородица предстоит пред Ним с Материнским дерзновением, и многое может молитва Матери к Сыну и Богу нашему».

На третий день Успения на матушку было нападение бесов. Поздно вечером я вошла в ее комнату в тот момент, когда она вдруг стремительно встала с постели и сильными большими крестами начала осенять пространство комнаты вокруг себя – читая молитву Животворящему Кресту: Да воскреснет Бог и расточатся врази его, и да бежит от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут... Никогда не забуду ее собранность, полыхающее сильным чувством лицо, сверкающие глаза... Сначала, от ошеломления, я ничего не поняла. Но в следующие секунды мне стало ясно, что матушка сражается с бесами – гонит их. Ограждая себя и вещи вокруг – крестным знамением, она гневно трясла ковер над своей кроватью. В первый раз в жизни я стала свидетельницей той войны, которую ведут святые с невидимыми врагами. Передо мной была воительница, которая не устрашилась нападения лукавых и мужественно их побеждала. Она не обращала на меня никакого внимания – иная, более серьезная реальность, сконцентрировала все ее внимание. Матушка вышла победительницей в этой схватке. Позже я читала в жизнеописании схиархимандрита Гавриила Седмиезерского, как он сражался с бесами, будучи прикован к смертному одру, – словами этой всесильной молитвы.

Два десятилетня спустя я пишу эти строки, вновь с волнением переживаю ушедшие минуты и вспоминаю эпизод из жизни Андрея Христа ради юродивого, описанный в письме замечательного Афонского старца, иеросхимонаха Ефрема:

Один святой просил Христа, чтобы ему простились его грехи и он удостоился бы последовать Ему, неся крест, чтобы стать учеником Его. И Христос его послушал.¹⁰³

Когда он молился, то пришел в молитвенный экстаз и увидел Самого Христа, Который спросил его: «Хочешь Мне последовать?» – «Да, Господи». – «Я вот что даю тем, кто Мне следует», – и дал съесть ему одно яблоко. Оно было очень сладким. Святой испытал блаженство и попросил еще.

«Хочешь и другое?» – спросил Христос и дал другое яблоко. Оно было страшно горькое, как яд, – сморщился святой. А вот и третье яблоко, – оно было так горько, что чуть было его не стошнило. Еле-еле овладев собой, потому что начал терять сознание, он сказал Христу; «Господи, с тем, что Ты дал, я не смогу следовать за Тобой».

Улыбнулся Христос и говорит ему: «Съешь, Андрей, и вот это яблоко, чтобы забыть горькие». А было оно настолько сладким, что едва он отведал его, – сразу же вошел духом в Рай. Увидел там красоты неизреченные, увидел души праведные и место их пребывания, увидел Ангелов и Архангелов, услышал песнь их: «Аллилуия»... увидел будущее упокоение праведных.

Через некоторое время он пришел в себя. Упал в ноги Христу и просит Его, дабы Он снизошел Своей Милостью и учинил бы его среди Своих, дабы благость Христова причислила и его к праведным Своим, дабы и он, по бесконечной Милости Господней, удостоился вкусить то, что видел.

Вот, брат, что мне дает Христос. Когда сладко, когда горько...

Из другого письма: Никто не взошел на Небо с удобствами. Но скорбями все проверяются и познаются: когда терпят, тогда и Любят Бога.

Когда Господь хочет помочь измученной душе, Он не освобождает ее от скорбей, а что? Терпение ей дарует... Когда задыхается душа и не может больше терпеть и готова впасть в отчаяние, тогда Бог посылает помощь...

То скорби и страдания, то радость и тому подобное – попеременно. Все смешано, такова жизнь человеческая. Единственное, о чем будем просить Бога, чтобы всегда исполнялась Его святая воля.¹⁰⁴

После вражеского нападения матушка пролежала несколько часов – в полном изнеможении... Бесам было за что ненавидеть монахиню Надежду. С потрясением я понимала, что это – месть лукавых за многое, что сделано ею для всех нас за этот год. Не имея сил победить матушку духовно: ввести ее в уныние, мрак, душевное расслабление... – они продолжили физическим нападением. На следующий день у матушки случился инсульт. «Нарушение мозгового кровообращения» – такой диагноз был поставлен третьей двоюродной сестрой матушки, которая была преуспевающим профессором медицины. Матушка частично потеряла способность движения всей левой части тела и говорила с большим затруднением, хотя мы понимали все ее слова.

Когда приехавшая к нам профессор поделилась с нами рассказом об удачной командировке в Алжир и уже готовилась встать со стула, матушка стала удерживать ее. Левая рука отказывалась ей служить и все время срывалась, но с непередаваемым духовным усилием она вновь хваталась за родные руки сестры.

Дальнейшее всегда вспоминаю, ощущая ком слез в горле. Обнимая руки, только что сделавшие ей три укола, с незабываемым страдальческим лицом, которое выражало такую огромность чувства, что, казалось, оно способно сейчас растопить – камень, она раз за разом повторяла слова, которые вмещали в себя все: «Я люблю – тебя... Я – люблю тебя...» Но профессор явно торопилась, ей было ясно, что часы больной сочтены. Но нам она ничего не сказала и спешно уехала на своей личной машине. А мы с мамой, бесконечно расстроенные, не допускали и мысли о возможности близкой смерти драгоценного для нас человека.

У меня в глазах стоят эти минуты, слова матушки, вся ее боль и тоска о душах своих сестер, которым она была не нужна. Для которых глубоко чуждым и непонятным было все то, что для матушки было – свято, нерушимо. Ведь сестры матушки видели своими глазами и Фросеньку (монахиню Любовь) – общались с большой святой нашего времени – и так ничего и не поняли... Промыслы Божии неисповедимы.

Но у Бога нет ничего напрасного. Горе матушки, глубинное страдание души о своих близких, я уверена, не пропали даром. Сила ее духа была так пламенна, даже в последние часы – перед смертью, что, не сомневаюсь, Господь сжалился над ее сестрами. Нескольким людям в моем присутствии матушка повторяла в разных ситуациях: «Молитва не пропадает, не погибает. Нет напрасной молитвы. Раньше или позже она настигнет человека». Помню рассказ матушки – матери, отчаявшейся в спасении заблудшего сына. «Одна мать всю жизнь со слезами молилась за свое дитя – но так и не привела его к покаянию. Через несколько лет после ее смерти, настал и смертный час сына. Вдруг на рассвете кто-то постучал в его дверь. «Открыто», – ответил он слабым голосом, так как уже не имел сил встать. На пороге стоял священник. «Кто вы?!» – воскликнул больной. «Меня привела ваша мать, – ответил батюшка. – Она постучала в мое окно в ливень сегодня ночью. И умоляла немедленно идти к вам. Всю ночь под дождем мы были в пути. Не пойму, куда она исчезла, только что стояла рядом со мной...» «Но ведь она давно умерла!» – ответил больной и залился слезами. Молитвами матери, Господь даровал ему умереть после исповеди и причастия». «Никогда не верь, что молишься напрасно! – говорила матушка. Верь в Милосердие Божие. Оно – всесильно! Оно неотступно – рядом. Если только мы сами не отвергнем – его».

Переживая вновь предсмертные минуты матушки, вспоминаю эпизод из жития святого Евангелиста Иоанна Богослова. Однажды, по прошествии нескольких лет, он вновь проезжал по тем местам, где уже звучало его слово. После первых его проповедей здесь возникла Церковь Христова. Разговаривая с местным епископом, он поинтересовался судьбой юноши, которого некогда крестил. Лицо Владыки омрачилось печалью: «Трудно выговорить: этот человек отпал от церкви, и сейчас возглавляет шайку разбойников... они скрываются в местных горах...» «Я немедленно еду разыскать его», – порывисто сказал Иоанн Богослов, будучи в то время уже седым старцем. На все уговоры не подвергать свою жизнь опасности он остался непреклонным. Ему оседлали коня. Достигнув гор, он начал подниматься по крутой тропе. Водимый Духом Святым, Апостол разыскал разбойника, который был так ошеломлен этой встречей, что, как мальчишка, стал убегать от святого, карабкаясь по крутому склону, хватаясь за колючий кустарник. «Остановись, дитя мое, – кричал ему вслед старец. – Я Люблю тебя. Пожалей мою старость – я не в силах тебя догнать. Вернись ко мне, твоему отцу. Вернись – к своей матери Церкви... Бог простит тебя! Нет ничего, что Он был бы не в силах простить. Я Люблю тебя! Я умолю за тебя – Христа... Я возьму все твои грехи – на себя!..»

На свете есть одна всевластная сила – сила Христовой Любви, которая ищет стремящееся найти ее – сердце. Обретает его и поселяется в нем, как в родном доме. И живет в нем, и действует через него, – начиная творить чудеса. Любовь, полыхавшая в сердце святого, – совершила чудо: обливаясь слезами, юноша вернулся к старцу – возвратился навсегда и к своему Господу.

Я верю, что за молитвы матушки Надежды, за святые молитвы Марфо-Мариинской Обители, – Бог помог обрести сестрам монахини Надежды путь, ведущий на Небо – дорогу домой...

Наша любимая матушка прожила здесь еще один день. Я поставила на ночь раскладушку для себя, вплотную к ее кровати, чтобы немедленно отозваться, если я ей понадоблюсь. Но Ангел Господень взял ее душу так тихо, что я ничего не почувствовала. Проснулась я рано утром от яркого солнечного света, который по-летнему заливал всю нашу комнату, празднично освещая – спокойное ясное лицо отошедшей из этого мира монахини. Мне было невыразимо горько, что я не присутствовала при ее последних минутах, но батюшка сказал: «Так было угодно Богу, совершающему все великое – тихо, чтобы мы воочию запомнили: смерть – это успение – тихий, мирный сон...

Все длится...

мамина улыбка,

молитва бабушки,

что всех нас берегла,

монахини уроки и отца,

благословенье старцев,

помощь близких,

молящиеся светлые глаза...

и птица, чье сердце

в ладонях детских стихло...

Несметное количество

разлук...

Но невозможно

разлучиться:

ни с детством,

ни с умершим,

ни с забывшим

тебя навеки –

любимых руки

выпустить из рук...

За несколько месяцев до матушкиной кончины, однажды, укладывая ее спать, я с нежностью подтыкивала вокруг нее края одеяла. И матушка вдруг – высвободила из-под него правую руку и приблизила мое лицо к своему: «Если я у тебя помру, клянись, что ты меня положишь – рядом с Фросей!» Всю меня внутренне перетрясло от силы этих слов, этой любви. И я ответила: «Иначе не может быть, я обещаю всем сердцем...» Мы похоронили монахиню Надежду во Владычне – рядом с матушкой Любовью и архимандритом Сергием – в лучезарный, святящийся первыми желтыми листьями – сентябрьский день. И теперь, вспоминая ее, я шепчу слова нашего с матушкой любимого стихотворения Александра Солодовникова:

Лен, голубой цветочек,

Сколько муки тебе суждено.

Мнут тебя, треплют и мочат,

Из травинки творя полотно.

Все в тебе обрекли умиранью,

Только часть уцелеть должна,

Чтобы стать драгоценною тканью,

Что бела и тонка, и прочна.

Трепли, трепли, меня, Боже!

Разминай, как зеленый лен.

Чтобы стал я судьбой своей тоже

В полотно из травы превращен.

Незримый миру, ведомый одному Богу, – подвиг тихой жизни матушки Надежды – согрел наши души, осветил и еще озарит – пути многих.

Незримый миру, ведомый одному Богу, – подвиг тихой жизни матушки Надежды – согрел наши души, осветил и еще озарит – пути многих.

Один священник, посетивший матушку Надежду, когда она, уже похоронив Фросю, жила в той же бедной хибарке – совершенно одна во Владычне, вспоминал ее рассказы, ее святую простоту. Он рассказывал, как она вышла провожать его за околицу к кладбищу, где лежали ее самые любимые – батюшка Сергий и матушка Любовь. Отец М. уходил, и все оглядывался на сухощавую фигуру старой монахини, которая опиралась на палку. Большая духовная сила ощущалась в ее скромном облике. Матушку отличала печать врожденного достоинства. Ее безмолвная молитва, исполненная Христовой Любви, призывала на этот мир Покров Великой Обители. С навернувшимися на глаза слезами священник все оглядывался на монахиню, осенял ее крестом и все не мог расстаться с ней сердцем.

И я иду каменистым путем этой жизни и, кажется, год за годом удаляюсь от того бесценного времени, когда могла слышать матушкин голос, смотреть в ее глубокие глаза. Казалось, над ней было не властно время. Но на самом деле я не могу с ней расстаться, и все оглядываюсь вновь и вновь, и снова приникаю сердцем к ее простым, живительным словам. Как недостойна я тебя... На коленях благодарю Бога за счастье вспоминать все бывшее и учиться у тебя каждый год, как сначала. И как тогда, ты животворишь всех, прибегающих к тебе. Ты выполнила послушание, данное тебе Божиим Милосердием. Ты напомнила, что Бог – так щемяще близок всем нам. Когда нам плохо, мы становимся родными Ему, и Он бесконечно жалеет каждого. Никто никогда не может так Любить нас – ибо Он Любит нас – до смерти...

Благодаря тебе, родная матушка, мы узнали, что твоя Обитель рядом – и ждет наших светлых дел, чтобы принять нас к себе. Вечная тебе память, радость наша!