№ 189. Из материалов Совета по делам РПЦ. Стенограмма отчета митрополита Николая об участии во II Всемирном конгрессе сторонников мира в Варшаве⁷⁰⁶

г. Москва

27 ноября 1950 г.

СЕКРЕТНО

При встрече с послом т. Лебедевым на вокзале в Варшаве последний сказал, что архиепископ Тимофей⁷⁰⁷ – совершенно разложившийся аморальный тип, ведет себя ниже всякого человеческого достоинства, человек опустившийся. Правительство относится к нему с пренебрежением.

Между прочим, как он (Тимофей) сказал мне на второй день при нашей встрече, ему не посоветовал вице-министр Дарчевский встречать меня на вокзале, и он не встречал, а также предупредил, что провожать он тоже не будет.

На второй день нашего пребывания Тимофей позвонил мне и сказал, что желает меня видеть. Свидание состоялось – он приехал в гостиницу в сопровождении духовных лиц (Логтухович и др.). Никаких особых разговоров в первый день встречи не было.

В тот же день я поехал с ответным визитом. Встретил он меня радушно, окруженный протоиереями.

Живет он в двухэтажном доме, большая половина второго этажа предоставлена митрополиту Дионисию, меньшая – ему, Тимофею.

Он мне во время второго визита сказал, что с Дионисием они встречаются редко, обмениваются только праздничными визитами. Дионисий находится на их содержании, поселился он у них после того, как продал свой дом (дачу). У него имеется домовая церковь, в которой он служит. Живет затворником.

В Польше церковь не отделена от государства. Закон Божий преподается для желающих. Для православных учеников он преподается – в Праге⁷⁰⁸ в помещении консистории, в Варшаве – в нескольких школах. Законоучителя получают жалование.

Тимофей сказал, что у них 142 прихода и что группы православных продолжают обращаться к ним с просьбами организовать у них приходы. Далеко не все 142 прихода имеют священников. Кадров у них мало. Сейчас готовится помещение для духовной семинарии. Это духовное заведение будет типа низшего духовного училища.

Тимофей спросил: «Как мне расценивать самого себя, могу ли я себя считать местоблюстителем главы Польской церкви?».

Я ему ответил, что да, а когда я спросил, почему он задал такой вопрос, он ответил, что он не знает, как ему быть – посылать ли ему поздравительные телеграммы от своего имени как местоблюстителя Восточным патриархам или нет.

Тимофей рассказал, что отношение католического духовенства к православному враждебное. Знакомств никаких нет, при официальных приемах и встречах мы встречаемся как незнакомые.

Дарчевский – вице-директор департамента религиозных культов – просил через Тимофея задать два вопроса:

1) Нет ли каких сведений у Русской церкви о митрополите Константине Ярошевиче, который провозгласил себя патриархом православных греко-католиков в Америке, и кто такие «православные греко-католики»?

Я сказал, что это униаты, а о Ярошевиче я ничего не знаю;

2) Что такое Православный союз в Финляндии? Фристедт из этого Союза прислал Польской церкви воззвание о мире.

Я ответил, что и мы получили такое же воззвание о мире, и что этот Православный союз – частная организация мирян в Финляндии, желающая ориентироваться на Московскую патриархию.

Тимофей сказал, что из книги он узнал о том, что Русская церковь заключила с Румынской церковью пакт о защите дела мира⁷⁰⁹, что он хочет заключить такой же пакт и не отставать от других церквей, Я ему ответил, что патриарх положительно отнесется к этому. Он сказал, что пошлет об этом письмо патриарху Алексию.

Я спросил священника Лопуховича: «Как у Вас вопрос с выборами митрополита?»

Лопухович сказал, что все затихло, этот вопрос не ставим и не поднимаем. Министр культов Руда (или Вруда)⁷¹⁰ расположен к нам, но избегает встречи с Тимофеем и все передает Дарчевскому, который ведает православной церковью, а этот человек сухой, и отношения с ним чисто официальные.

В конце этой беседы вошел Михаил Кедров, который подтвердил свое большое желание поехать в Россию⁷¹¹.

Церковь дотацию от государства не получает, католики также не получают ее. Свечные и просвирные доходы у нас, – сказал Тимофей, – меньше, чем в России; живем очень скудно.

Тимофей также сообщил, что в Польше существует Экуменический союз, что они выступают сообща, что декларация от лица всех церквей, находящихся в Польше, – православной церкви, новокатолической, мариавитской, методистской, баптистской, реформатской и др., – будет на предстоящем заседании обсуждаться, и затем она будет прочитана с трибуны конгресса. Текст этой декларации был подписан Тимофеем последним.

В один из дней, это было 22 ноября, после принятия манифеста и обращения была назначена общеваршавская манифестация, а у меня была назначена служба в церкви; я предупредил об этом уже румынского митрополита. У нас заседание кончилось в 6.30, я был весь в поту, одежда вся намокла; поспел я в храм без четверти 7. Храм кафедральный хороший, в нашем чисто русском духе. Когда я вошел в храм, меня встретили пением и речью по адресу Русской церкви и меня. Я ответил речью. Тимофей и Михаил Кедров стояли на клиросе; после молебна я обратился с большой речью к народу, рассказал о конгрессе, о Русской церкви, об обращении трех патриархов⁷¹² и т.п. После меня выступил румынский митрополит Севастьян.

После окончания службы я был приглашен на банкет к Тимофею. Присутствовали там виие-директор Дарчевский, один чиновник департамента, благочинные, священники. Дионисия не было. Во время обеда произносились тосты, я тоже произносил. Дарчевский, отклонившись от стола, тихо спрашивает меня (я сидел рядом с ним): «Макарий подходящий человек? Польский язык знает? Образование он получил в Холме? Вы кандидатуру одобряете?» Я сказал, что кандидатуру одобряем, и на все вопросы ответил утвердительно.

Дионисий прислал письмо, в котором просил навестить его, одинокого больного старика, а предварительно позвонить по телефону. Я приехал к нему. Он живет с племянником-студентом и священником, его личным секретарем, Афанасием Семенюк, во втором этаже того же дома, где живет и Тимофей. Он встретил меня, поздоровались, поцеловались. Ему 75 лет, старенький, сухонький человек, ходит мелко семеня ногами. Посадил меня и сказал, что он очень рад, что в моем лице он созерцает патриарха, Москву, Россию. Он сказал, что он одинок, что он ничего не хочет, что он в Москву хотел приехать, чтобы поклониться патриарху, а мы его в Москву не пустили. Беседа была вся построена на воспоминаниях. Им была брошена такая фраза: «Для чего Бог меня сохранил? У меня было 6 товарищей архиереев, они все погибли, а меня Бог сохранил потому, что я был в Польше; если бы я был в России, то, может быть, и меня не было бы». Спрашивал, как выглядит патриарх. Говорил, что он счастлив, что видит меня, что на него пахнуло чем-то русским, что он так давно был в России.

Кабинет у Дионисия хороший, с прекрасной мебелью. Обслуживают его две монашки. Беседа длилась минут 15–20. О том, что он переписывается с Вселенским патриархом, он не вспоминал.

Когда я сказал Тимофею, что Дионисий мне прислал письмо и просит, чтобы я пришел к нему, то я заметил, что Тимофею это было неприятно.

О конгрессе. На конгрессе было 72 священнослужителя разных исповеданий (на первом было 11 чел.), это я установил потом при разговорах со священниками, но возможно, что это неточно; католиков – 22, протестантов – 31, англикан – 11, православных – 4, мусульман – 2, разных – 2, армян не было⁷¹³, не было буддистов, баптистов и др. В архиерейском сане был я, Севастьян, Новак, епископы лютеранский и реформатский из Венгрии.

На обшем собрании духовенства – членов конгресса – были две женщины: китаянка и голландка, они считали себя миссионерами и поэтому пришли на наше собрание.

Отношение польского католического духовенства ко мне было сдержанным; среди польского духовенства было только 2–3 священника, которые ко мне проявляли расположение (они были на Лугачовицкой конференции). Пастернак относился больше чем сдержанно (глава польского прогрессивного духовенства), также вел себя итальянский священник Гаджеро – молодой человек (лет 30), он только в 1950 году посвяшен в сан. Англиканские священники и американские священники были очень приветливы. Джонсон и Булье были очень дружественно настроены. Когда подходил ко мне Джонсон, то он поднял руку, я, то же самое сделал, и таким образом мы приветствовали друг друга, а когда он подошел, мы облобызались, фотографы нас засняли. Такая же встреча была у нас и с Булье, а когда прощались, то он подошел ко мне и попросил меня положить ему на голову руки, и при этом он молился, он сказал, что ему дорого благословение от Русской церкви.

В отношении других делегатов хочу отметить священника Эванса, который был ко мне расположен и проявлял симпатии к Русской церкви и ко мне. Он был в числе 15 священников, которые в польских газетах выразили протест против невыдачи виз на въезд в Англию и заявили, что единомышленников среди Англиканской церкви было много. Это было сделано по инициативе Эванса.

Во время заседания конгресса было опубликовано приветствие польского епископата, это отмечалось как акт большой важности. Я обратил внимание на то, что польский епископат подписал свое обращение своеобразно. Оно было озаглавлено так: «Конгрессу от секретаря польского епископата ксендза такого-то. Я от имени епископата передаю пожелания и т.д. Подписал ксендз такой-то». Я сразу подумал, что здесь что-то неискреннее. В момент опубликования это было встречено большими аплодисментами.

Расспрашивали меня о Русской церкви очень много и голландские делегаты, и французские, польские ксендзы и др. Я давал много объяснений. Многие из них имели неправильное понятие о Советском Союзе и Русской православной церкви, они были начинены клеветническими измышлениями и вымыслами. Была, встреча с лютеранами, беседовал со шведским пастором Свеном Хектором. Переводчиков было мало, поэтому я напрягал свои знания при беседе на немецком, польском и других языках, что особенно мне удалось на польском языке, и я даже переводил для других. Некоторые беседы с Джонсоном и Булье я вел с переводчиком. Китаянка-миссионерка проявила большой интерес ко мне. Шейх сирийский был недружелюбный, замкнутый. Шейх албанский – душа-человек, целовались и снимались с ним.

В отношении декларации. 18-го числа в разное время дня ко мне приходили четыре человека – Новак, Эванс, Джонсон и польский священник с предложением собраться и выработать декларацию. Я с каждым из них проговорил. Новак сказал, что в Чехословакии перед вторым конгрессом состоялось собрание духовенства всех церквей по поводу обращения к христианам всего мира. Джонсон сказал, что в основу этой декларации надо положить обращение трех патриархов. Эванс ничего не сказал относительно основы, но сказал, что это надо осуществить. Мы договорились, что 19-го числа мы соберемся в одном из залов, примыкающих к залу конференции. В назначенный час мы собрались. Собрались все католические священнослужители, протестантские, православные, англиканские и др. Председателем этого собрания был избран Новак, секретарем – Эванс. Новак сказал, что возникла идея обратиться от лица членов конгресса священнослужителей. Все поддержали это. Идея была одобрена. Какой проект положить в основу? Он предлагает полонить в основу два чехословацких проекта (лугачовицкий и последний) и русский проект – обращение трех патриархов.

Пастернак восклицает: «Нет, первый проект польский». Согласились взять в основу русское обращение, чехословацкие проекты и польский.

На другой день утром Булье мне сказал, что ему не нравится идея этого обращения, так как он слышал, что среди англичан есть идея исключить слова об атомной бомбе.

На заседании Булье сидел расстроенный.

Англиканский священник выступил и говорит, что надо исключить упоминание об атомной бомбе, что это расслоит наше духовенство, чтобы об этом был бы только намек.

Новак горячится и говорит, что об этом нельзя не упоминать, это не может быть обойдено. Тогда священник говорит, что он не настаивает на этом, но, чтобы комиссия учла это настроение. В комиссию от православных избрали болгарского архимандрита Иону, я его проинформировал, что следует и что нельзя пропускать в обращении, кроме него – Эванс, Джонсон, Пастернак, Булье, реформаты, лютеране и др., человек 10–12. Этой комиссии было поручено выработать проект.

Я прибыл около 10 час. утра, где происходило это заседание, меня встречает гражданин в штатском – профессор, кажется, Домбровский (фамилию свою он произносил невнятно, скомканно) и говорит, что произошло событие. Польские ксендзы после заседания комиссии поехали к своим епископам, которые запретили им всякие выступления. В зале мне дали два текста – английский и русский. Там, например, были такие выражения: «Мир разделился на два лагеря, в некоторых странах ведется пропаганда войны, в некоторых странах люди считают войну справедливой и т.д.» Я сказал, что я не могу подписать такое обращение, что надо указать, в каких это странах ведется пропаганда войны, надо назвать поджигателей войны. Когда я спросил у Ионы, как он недосмотрел, он сказал, что было столько криков, споров, что он хотел пойти на компромисс,

Новак при встрече только развел руками Англичане пошли на уступки, говорит он. Я сказал, что это будет уже групповое обращение, и едва ли нужно оно после наших выступлений на конгрессе.

Вскоре венгерские католические священники тоже все сняли свои подписи из-за солидарности с польскими католиками. Обращение не было принято.

Новак и Эванс сказали мне, что после отказа католических священников отпадает мысль о декларации.

Булье говорил мне после: «Не нужно и не нужно, я сказал, Джонсон, Вы сказали, патриарх Алексий и хватит».

Католики на конгрессе выступали – Гаджеро, Булье, Чуй, Пастернак и человека два от католических священников, еще один француз, кроме Булье. О Ватикане сказал только Булье и то в очень мягких формах.

Гаджеро сказал: «Я не являюсь представителем избранной организации, но много католиков идет за мной. Я только что посвящен в священники – в 1950 г., вспоминая слова, которые были сказаны при моем посвящении в сан, я должен работать в пользу мира, но я буду работать в своей стране только так, чтобы никаких расколов у нас не получилось, чтобы не возбуждать никаких недовольств».

Булье сказал: «Я выражаю сожаление о том, что Святой престол идет вразрез с чаяниями миролюбивого человечества».

В моей речи я предполагал говорить о Ватикане резко. Моя речь была прочитана еще в дороге и одобрена, но мне пришлось очень много переработать. В газете моя речь приведена неполностью.

Мне говорили, что я буду выступать 18-го числа вторым на вечернем заседании. 18 числа ко мне подходит одна из секретарей Жолио-Кюри, француженка, и говорит: «Извините, пожалуйста, Вы будете говорить не вторым, а пятым». Я сказал: «Хорошо». Идет четвертый номер, бежит ко мне второй секретарь и говорит, извиняясь, что я буду говорить седьмым. Пожалуйста, я ничего против не имею. Проходит 6-й, 7-й и не я. После седьмого входит делегация какая-то в зал приветствовать заседание, после чего председательствующий объявляет, что так как сейчас будет прием у мэра города, то заседание прерывается. Все направились к мэру города.

Фадеев после приема задерживает меня в вестибюле и говорит мне, что поскольку Годинова-Спурна⁷¹⁴ построила свою речь так, что выпятила достижения стран народной демократии, и этим возбудила толки среди некоторых делегатов западных стран, и что поскольку в зале проявляются ярко-католические настроения, надо речь мою о Ватикане смягчить или совершенно не говорить о Ватикане и ничего не говорить о преимуществах жизни в Советском Союзе перед странами западной демократии. Это было в 12 часов ночи, надо было всю речь пересмотреть, переработать, успеть отдать в перевод и напечатать. Утром все переводы были готовы, кроме польского, так как у них была очень большая нагрузка. Если поляки сумели бы перевести, то мое выступление должно было бы быть 19-го числа на утреннем заседании. 20-го числа я ждал свое выступление, утром Котов мне сказал, что выступать я буду вторым или третьим.

Меня встретили хорошо. Когда я выступал, не было проронено ни одного звука, в то время как во время речей других ораторов было хождение с места на место и другие нарушения, так что председательствующий должен был призывать к порядку. После моей речи было много аплодисментов, президиум и зал, стоя, мне аплодировали. После моей речи ко мне многие подходили и жали руки (представители Чили, Кубы, Аргентины, Бразилии, англичане, французы и многие другие), некоторые целовали руку. Газетчица, торговавшая в киоске, дала на другой день мне набор газет и не взяла денег, сказала, что ее вся семья слушала мою речь. Просили автографы на книги, выражали благодарность и т.д.

Книги наши мною были распределены (первые 400 экземпляров) между всеми странами, которые были на второй день представлены, а также в президиум. Из 300 полученных позднее я роздал 280, оставив 20 экз., и правильно сделал, так как потом просили дополнительно. Впечатление от книг было огромное⁷¹⁵.

Китайцы привезли много изданий на русском языке и потом распределяли (речи вождей, брошюры китайцы распределяли всем делегам). Русских книг было много в киоске, а также открытки с видами Москвы.

Румыны привезли книги о румынском искусстве, виды Румынии, Румыния сегодняшнего дня и т.п.

Англичане – листовки подготовки к Шеффилду⁷¹⁶.

О нашей книге Джонсон сказал, что это историческая книга.

Полевой сказал, что немцы очень заинтересованы нашей книгой, особенно из Западной Германии, читают с большим интересом, многое для них ново.

В 7 часов 16 ноября открылся конгресс, в 4 часа было заседание о присуждении международных премий.

При разработке повестки дня раздался голос финляндца: «Включить вопрос о религиозной дискриминации»; когда Жолио-Кюри спросил, чем это вызвано, он сказал, что он выступит и расскажет свою точку зрения. Он выступал, но о своей точке зрения ничего не рассказал.

От Греции в президиум был выдвинут Кокиади и митрополит Иоаким.

Я сказал Фадееву, что Иоаким может быть и прогрессивен, и хорошо расположен к Русской церкви, но в президиум его избирать не следовало бы, так как он новичок в деле борьбы за мир. (На конференцию Иоаким не приехал.) Румынский митрополит Севастьян был выдвинут уже после избрания президиума заявлением румынской делегации, которое было подано прямо в конгресс. Я сказал Фадееву, что у нас опыт и стаж побольше, чем у румын, так что или я должен быть избран, или никто. Фадеев сказал, что он выскочил помимо их и что лучше выбрать не старшего, а чином поменьше.

Митрополит Севастьян мне сказал, что он в своем выступлении будет говорить от лица православных церквей.

Я сказал ему, что «этого делать нельзя, так как никаких полномочий Вы не имеете, и Вы можете быть не в курсе событий, потом может быть недоразумение, и что Вам надо выступать только от лица Румынской церкви».

Севастьян сказал, что он член президиума, и это как бы является полномочием.

Я сказал Фадееву, что у Севастьяна настроение выступать от лица православных церквей, что я говорил с ним, но не знаю, сумел ли я его убедить.

Фадеев сказал, что он переговорит в президиуме и что, может быть, он устроит так, что Севастьян не будет выступать. Через час Фадеев мне сказал, что выступать он не будет. Мне еще раз удалось переговорить с Севастьяном, так как я не знал, удастся ли устроить так, чтобы он не выступал.

Севастьян выступал, но все прошло благополучно, выступал он от лица Румынской церкви.

Между прочим, Севастьян сказал, что Румынский патриарх не получал обращения трех патриархов (распоряжение мною уже сделано).

Севастьян думал, что он будет избран во Всемирный совет мира, а когда узнал, то очень был огорчен, что он не прошел.

В отношении Болгарской церкви.

Иона мне сказал, что вопрос об избрании патриарха или экзарха у них пока не определен. Шли долго споры между правительством и Синодом. Синод настаивал, чтобы Софийский митрополит и патриарх не совмещались в одном лице, а правительство стояло на этой позиции. Они хотят иметь больше митрополитов, а у правительства тенденция сокращать число митрополитов, но Синоду пришлось уступить. Были споры, кто должен быть наместником на время отсутствия патриарха. Синод хотел, чтобы это был старший в Синоде, а правительство – старший в епископате.

Теперь у нас, – говорит Иона, – вопрос о Соборе и избрании патриарха не ставится, потому что все хотят быть патриархами, на Соборе голоса у нас расколются, мы не добьемся единства, поэтому мы сами оттягиваем время. Паисию правительство высказывает недоверие; он очень огорчен.

Во время заседания конгресса я получил два письменных приветствия: от священника Д. Флетчера из США и телеграмму из г. Иванова (областного) от Венедикта с приветствием конгрессу.

Из числа духовенства было высказано желание прибыть в СССР двумя священниками: католическим – Лукашевичем и М. Кедровым.

Елевферий приветствий не присылал, но вызывал по телефону из Праги, но разговор у нас так и не состоялся, так как я был занят на заседаниях.

Поляки оказывали нам хороший прием, всюду чувствовалась забота, одаривали подарками.

Выступление Рогге. Он сказал, что мы по-разному подходим к этому вопросу. Мир никогда не будет между Востоком и Западом, если будет, то же положение, как сейчас. Запад должен отказаться от того, что в нем несправедливо, и Восток должен отказаться от того, что в нем несправедливо. Я против расовой дискриминации негров, но гораздо больше должен сделать Восток – отказаться от концентрационных лагерей... (в это время раздаются крики с мест, шум). Председательствующий звонит в колокольчик, призывает к порядку, говорит, что мы должны выслушать, что эта трибуна свободная для выступлений. Рогге продолжает, – что до тех пор, пока Восток не объявит свободу совести, свободу слова и т.п., что Восток должен отказаться от своей линии, – тогда Восток может протянуть руку Западу. Если же он будет протягивать руку, а своего положения не изменит, то эта рука повиснет в воздухе. Что югославский народ не пошел ни за Западом, ни за Востоком, а идет своей дорогой, что он может служить примером, что китайскому народу то же самое следует сделать и идти без Запада и Востока. После его выступления послышалось 2–3 хлопка. Он сошел с трибуны при полном молчании (он – юрисконсульт титовского посла в Америке). К нему никто не подходил, а в этот же вечер все американские делегаты от него отмежевались.

Мур – англичанин – выступил вроде юродивого, в полушутовеком тоне, что он вчера разговаривал с голубем мира, который сказал ему, что он себя плохо чувствует, так как у него крылья потрепаны, а потрепаны потому, что силы у голубя мира слабые, а тот, кто треплет крылья, тот силен.

Был я на приеме у президента Польской Народной Республики Берута.

(Митрополит НИКОЛАЙ)

ГА РФ. Ф. 6991. Oп. 1. Д. 732. Л. 63–74. Копия.