Испания после завоевания Арабами

Другая земля, которой история готовила также блестящую, хотя и кратковременную будущность, Испания, в то время едва начинала возникать из праха. Почти вся подпала она власти Ислама, кроме некоторых горных отрогов на Севере, которыми Аравитяне пренебрегали в первое время своих побед, обратив силы свои на завоевание более приветливых долин южной Франции и её западного поморья. Меч Карла-Мартелла положил предел их успехам, хотя и не обессилил их. Пипин оттеснил их в Испанию, Карл Великий перекинул своё военное владычество за Пиренеи и положил начало христианского независимого государства у подножия западных Пиренеев и на берегах Средиземного моря²⁸². В этих войнах заметен особый характер отношений между завоёванными Готами (или Гото-Романами) и завоевателями – Сарацинами. Во время продолжительной осады Нарбонны Пипином сильное городское население оставалось верным Аравитянам и только тогда отворило ворота осаждающим Франкам, когда они обещались сохранять все их вольности²⁸³. В Пиренеях часть народонаселения, и не одни Баски, но и потомки Готов, нападали на войско Карла Великого, очевидно, весьма мало радуясь своему освобождению. Мелкие владельцы готского или франкского племени (как например, Эвдо²⁸⁴, потомок Клодовига) вступали нередко в дружеские и даже родственные союзы с полунезависимыми военачальниками или правителями аравийскими. Вообще ещё ничто не обозначало вражды религиозной или народной, В этом нельзя не заметить благородного и кроткого характера первой эпохи магометанской: непобедимая в битве, безумно распространяющая мечом власть мысли, которой была вдохновляема, она в то же время имела характер человечности и правды, которого не представляет предшествовавшая ей эпоха римская, ни современная ей и последовавшая эпоха германская и германо-романская. Этот благородный характер не удержался и в магометанском мире: его нет ни малейшего следа в грубых и кровожадных Турках османовой династии (хотя он преобладал ещё у турок сельджуковых). Он исчезал мало-помалу даже у Сарацин сирийских, вероятно от прилива иноземного, являлся неравными вспышками у могучих Фатимидов египетских, и почти постоянно был помрачаем дикими страстями в африканском исламизме, подвергнувшемся сильному влиянию туземных народов и жестоких обычаев, которых начало ведётся от Карфагена, если не из древности ещё более глубокой. Аравийские сказки свидетельствуют о сравнительно жестоких нравах Африки тем, что её изображают отечеством самых злых и человеконенавистных волшебников, напоминающих все мрачные таинства кушитского заклинательства. За всем тем, у свирепых фанатиков Аглабитов и под рукой Фатимидов, Сицилия, теперь доведённая до жалкой нищеты просвещённым христианством Неаполя, процветала так же как и в эпоху своей эллинской свободы; торговля оживляла её гавани, теперь опустелые, и христиане, подручники Мавров, вместе с Маврами покрывали садами и искусно обделанными пашнями те плодородный долины, в которых теперь рыщут голод, ленивое невежество и разбои и в которых редкое народонаселение, доведённое до полускотства, живёт, кажется, только для того, чтобы напоминать, что тут когда-то жили люди²⁸⁵. Но нигде тот характер человечности, который принадлежал раннему Исламу, не выказывался так ясно, как в Испании; особенно с половины VIII века, когда беглый Оммаяд перенёс на далёкий Запад блеск военных доблестей и славы, которыми отличались его предки вместе с их любовью к справедливости и с той восторженной любовью к науке и художеству, которыми памятны в истории их преемники, роскошные Аббасиды. Христиане под державой этих человеколюбивых иноверцев пользовались в отношении к суду и обеспечению лица и собственности одинаковыми правами со своими победителями, отчасти даже большими: ибо закон, понимая всю невыгоду их гражданского положения, ограждал их с особенным тщанием и давал им покровителей и заступников в лице судей – графов (comites) их же верования и выбранных из их среды. Разумеется, ничто их не обеспечивало во время смут народных, но где же можно было найти такое обеспечение в средние века? Разумеется, они страдали иногда от противозаконных насилий, которых властители аравиане не всегда могли или хотели наказывать, чтобы не раздражать своих единоверцев и могучих вассалов; но эти исключения были редки. Беспристрастно сравнивая положение христиан под рукой Оммаядов, но за то свободных от гнёта феодального, и от законного и беззаконного разбоя, который составлял общественную жизнь в большей части Европы, нельзя не сказать, что их состояние в вещественном отношении было счастливее, чем состояние их братии в так называемых христианских державах, за исключением аристократической или феодальной дружины.

Сто̀ит только вспомнить о правах баронских (известных под именем droits du seigneur – господские права), чтобы в этом убедиться.

Богатство, процветание торговли и разнообразные успехи общественные были естественным последствием такого нравственного правительственного правила и в то же время явным доказательством правомерности в общественных отношениях, в то время совершенно чуждой большей части западного мира. Понятно, что в подданных мало было стремления к освобождению, там, где в повелителях так мало было склонности к угнетению. Христианские державы и их грубое устройство не находили союзников в гото-романском населении областей, покорённых Аравитянами. За всем тем, в душе человека есть чувство законной гордости, не терпящей ига иноземного, а ещё более власти, основанной на ином религиозном убеждении: ибо в таком случае самый корень власти утверждён в почве, отвергаемой внутренним духом человека, и она при всей правомерности своих форм имеет только характер вещественной силы. Большинство, наслаждающееся вещественными выгодами, оставалось равнодушным к этим высшим побуждениям; но люди лучшие, движимые благородством души, и беспокойные, движимые жаждой к первенству и к возможности стать в ряды высшего сословия, готовы были к союзу с независимыми христианскими князьями и к переходу в их области. Это стремление должно было усиливаться со дня на день; ибо, чем более крепчал мир христианский, быстро возраставший с восшествия Карловингов, тем более росло гордое сознание своих сил в душе рабствующих Готов, и чем тяжелее становилась внешняя борьба Ислама с миром романо-германским, тем строже становился он с подданными, в которых он имел право предполагать тайных врагов.

На севере Испании образовались два центра сопротивления магометанам. Они часто дробились, подразделялись и сливались друг с другом; но они рознились своим историческим началом и своим внутренним духом. Один на западе Пиренеев был чисто туземный²⁸⁶. Превосходно защищённый дикой и гористой местностью, он служил убежищем мужественнейшим Готам с самого начала завоевания. Другой, на востоке тех же гор, более доступный нападениям врагов, хотя и весьма удобный к защите, был несколько времени почти весь в руках Мавров и основан не силой туземцев, но франкскими дружинами при великом восстановителе западной империи, в котором выразилась (как по необходимости она и должна была найти себе выражение) превосходная энергия германской стихии над стихиями смешанными и не имевшими ещё определённой жизни. Карл положил начало могучим христианским графствам на юге от Пиренеев и на прибрежье Средиземного моря, и эти графства долго ещё были в полной зависимости от его преемников, не раз спасавших их своим мечом и в то же время наказывавших их попытки к отдельной самостоятельности. Конечно, в дальнейшей истории Испании и в окончательной борьбе с Маврами первое место принадлежит центру туземному; но нет никакого сомнения и в том, что его слабое младенчество было не раз спасаемо более могучим центром восточным, опиравшимся на франкскую державу и отвлекавшим силы Аравитян от дружного удара на Астурию и Леон. Различие внутреннее состояло в том, что Астурия и Леон не имели вовсе или только в незначительной степени феодальный характер (которого, без сомнения они не могли избегнуть впоследствии, но который никогда в них не получил значительного развития). Центр восточный с самого начала получил, если не полный характер феодализма, который только ещё начинал возникать при Карле и его ближайших преемниках, то, по крайней мере, его сильные и скоро развившиеся зародыши. Дружина высшая была пришлая, хотя, разумеется, значительно пополняема стихией туземной и долго сохраняла печать своего происхождения. Сверх того, графы барцелонские и короли аррагонские²⁸⁷, имея значительные владения на севере от Пиренеев и по берегам Лангедока и Прованса, и находясь в ленной зависимости то от короля французского, то от сильных феодальных владетелей южной Франции, а иногда даже и от империи германской, принимали свои обычаи и понятия из области франко-германской и беспрестанно приглашали к себе на службу иноземцев-союзников или своих загорных вассалов. Таким образом, аристократическая дружина имела всегда значение силы несколько чуждой самой земле; между тем король, хотя по крови член той же дружины, вполне признаваем был сыном испанской земли и от того происходило в Каталонии то странное явление, что сам государь не пользовался некоторыми привилегиями своих подданных, например, платил в городах пошлины, от которых было избавлено дворянство, и что, с другой стороны, в Аррагоне народ имел представителей и судей, которых сан был выше всех аристократических сановников и которым, в иных случаях, подсуден был сам король (например, в спорах с дворянством), хотя они не принадлежали по крови к высшей аристократии. Эти учреждения исчезли со временем, но они ясно показывают различие между полу-франкской областью и чисто-испанской, где всякий житель считался дворянином.

Вообще значение короля в Каталонии и особенно Аррагоне было гораздо ограниченнее, чем в Кастилии. Алонзо podpisIVpodpis отвечал жене своей Кастильянке, которая ему советовала наказать непокорных подданных: «Королева, наш народ свободен и не привычен к кастильскому самодержавию»²⁸⁸podpis. Конечно Кастилия не во всём сходствовала с Астуриями; но начала были те же, и отношения власти к народу и сословий между собой были гораздо менее сложны, чем в восточных королевствах. Это самое и помогло более сосредоточенной силе Кастилии занять высшее место в испанской истории и по преимуществу в изгнании властительных Мавров.

Несмотря на различие стихий первоначальных, все народы западной Европы представляют замечательное сходство в своём развитии. Причина этого сходства уже объяснена в очерке англо-саксонской эпохи. Она заключалась в превосходстве умственном и вещественном собственно германо-романского центра, которое увлекало слабейших к невольному подражанию; но, с другой стороны, разница основных стихий имела сильное влияние на судьбу отдельных народов и определила характер их исторической деятельности. Так, например, выступая из пределов Астурии и Леона, западный центр новой Испании получал характер отчасти феодальный, чуждый его колыбели и тем более подчинялся ему, чем сильнее разрастался объёмом и силой; дальнейшие же судьбы Испании были снова во многом обусловлены прежней готской эпохой.

То же самое было и в Англии.

Трудно было предвидеть мрачную и свирепо-католическую Испанию в то время, когда, несмотря на беспрерывную и упрямую борьбу с Маврами за-пиринейские христиане всегда готовы были вступить с ними в общение и союзы не политические только, но душевные; когда умирающие цари поручали своих детей дружбе Сарацинов или принимали под свою опеку детей властителей Маврских; когда владыки Леона или Аррагона звали Мавров на помощь друг против друга или принимали участие во внутренних распрях магометанского мира почти не из выгод, а из дружбы и сердечной привязанности; когда Мавры были вассалами христиан, а христиане вассалами Мавров, когда, наконец, лучший и самый народный герой истории и поэзии народной, гроза магометан, слава христианской Испании, которой пределы он распространил победным мечом, Дон Родриго Виварский сам искал убежища и дружбы у иноверных врагов и с ними вместе ратовал против единоверцев. Но заглохнувшие зародыши должны были со временем снова ожить и получить полное развитие. В ту эпоху трудно было обозначить или распознать границы между областью христианской и магометанской; но они не могли срастись и сжиться вместе; они не могли разрешить свою распрю, как древние религии кушитские или смешанной системы, в бесцветном и бесхарактерном синкретизме. Обе были слишком определённы и слишком многотребовательны для такого примирения. Несмотря на дружбу и взаимное движение своих исторических представителей, они должны были биться и бились насмерть. Ислам должен был погибнуть в Испании вследствие своей внутренней слабости и удаления от своей восточной родины, из которой только и мог бы он получить прилив новых сил всегда готовый и близкий его противникам. Не бесславна была борьба для Ислама. Беспристрастная история, бесспорно, признаёт в его последователях высшие доблести и более человеческие начала, чем во врагах, которым определена была окончательная победа, и никогда человек не вспомнит равнодушно о милостивых правителях Гранады и Андалузии, о поэтических строителях Альгамбры и о просветителях западной Европы.

Гениальный Герберт (Сильвестр) был отчасти им обязан превосходством своим над современниками.

Кастилии было предназначено первенство в истории Испании. Это первенство было следствием большой цельности её внутреннего состава. Вольнолюбивый Аррагон и торговая Каталония, основанные на началах отчасти иноземных (особенно в отношении к первенствующему сословию) получили более искусственное построение и большую юридическую определённость в государственных положениях, но зато имели гораздо менее в себе того жизненного духа, которым сильны народы.

Пример Англии, по-видимому, противоречащий этому общему закону объясняется тем, что духовная жизнь народа была уже сильно развита прежде иноплеменного наплыва.

Оттого-то вся поэзия, все явления мысли и чувства, принадлежащие собственно испанскому характеру, возникли на почве кастильской, свидетельствуя о высшем настроении и меньшей условности того быта, который дал им начало. Что бы ни значила Испания для мира, значение своё получила она от центра западного, а не восточного, которого влияние сравнительно ничтожно.

Готская или римско-готская стихия, втиснутая Маврами в горные теснины Астурии и Леона, выступила снова из них окрепшая и освежённая благородной борьбой, ничем не искажённая и достойная свободы. Едва начали ослабевать её победители, мало-помалу подрываемые внутренними смутами и ослабляемые развратом роскоши (хотя должно признаться, что художественный дух Аравитян сильнее противостоял её гибельному влиянию, тем грубая организация большей части других народов), потомки побеждённых Готов спустились с горных хребтов на завоевание утраченного отечества. Часто побеждаемые численным превосходством неприятеля, отгоняемые назад к горным своим твердыням, которые не всегда спасали их от поражений, не раз доведённые до края гибели великими полководцами маврскими (каков был, например, Альманзор), они снова начинали упорную борьбу и, железным терпением утомляя своих противников, подвигались всё далее на юг. Они вели войну наступательную; Мавры оборонялись. Они чувствовали за собой всё более и более усиливающийся мир христианский; Мавры принадлежали к миру, уже кончившему своё быстрое развитие и клонящемуся мало-помалу к упадку; они каждый шаг вперёд считали дорогим приобретением и укрепляли его за собой навек. Мавры не дорожили скудной землёй, которую отбивали иногда у своих противников и смотрели на неё не как на осёдлость, но как на пограничный военный пост, только и нужный для защиты других лучших областей; наконец, они в областях, подчинённых неприятелю, часто находили помощников в своих порабощённых братиях. Мавры у них находили только непримиримых врагов. Все выгоды, кроме многочисленности, были на их стороне, а многочисленность не решает никогда горной войны, которой успех не может зависеть от одного счастливого удара; беспрестанный же прилив союзников или из-за Пиринеев, или из областей, ещё непокорных Маврам, мало-помалу уравнивал даже численную силу противников. Магометане лишились многих областей своих в северной Испании, и на востоке Аррагон, спасённый успехами астурийского центра, а на западе Португалия, созданная его примером, составили вместе с Кастилией целую цепь христианских владений, которая должна была со временем сдавить пришлую азиатскую стихию. Этот неизбежный успех был отстрочен на несколько веков беспрерывными раздорами самих христиан.

Общинное устройство не существовало уже при Готах, ибо его главные постановления были отменены в скором времени после их вступления в Испанию; понятие об отечестве им было также весьма малоизвестно. Военачальник – король, дружина – высшие сословия, кое-какие городовые учреждения, остаток римского времени, и все – под опекой жрецов – духовенства, сильного властью правительственной, огромным богатством и правом на военачальство, и составившего род теократической республики, в которой, как уже сказано, римские государственные понятия совершенно подавили древнее понятие о всемирной церкви. Такова была Испания до Мавров. Такова была она и впоследствии, ибо она сохранялась неизменной в западном центре своём; перемена была только в том, что видимая сила духовенства упала на время перед преобладанием требований военных, и никогда уже, даже впоследствии, не получала той независимости от остального христианского мира, которая была ею присвоена в готскую эпоху. Удаление в горные области, бедность и необходимость поголовного ополчения изгладили такое различие сословий. Весь непокорённый Север получил значение народа дворянского, которого члены были равны между собой; но завоевательное движение на юг снова изменило эти отношения и дало начало новой феодальности, которой учреждения и сочленения были уже более или менее невольным подражанием современным учреждениям других романо-германских областей, особенно же Франции.

Такое невольное подражание заметно даже у самих Мавров, особенно у пограничных, которые в своих взаимных отношениях, очевидно, принимали многие начала совершенно европейские.

Но расширение области независимой было ещё более освобождением, чем завоеванием. Туземцы, покоряясь своим освободителям и вступая с ними в отношения вассальства, сохраняли память о кровном единстве, а освобождающая дружина, оседая и укрепляясь в своих феодальных замках, чувствовала себя только высшим сословием в народе единокровном и единоверном. Какая-то патриархальная феодальность без презрения и угнетения с одной стороны, без вражды и злобы с другой: таково было новое построение Испании. К общим феодальным учреждениям примешивалось в значительной степени нечто, похожее на аллодиальность или на русские поместные положения; ибо бо́льшая часть новоприобретаемых областей поступала в полное распоряжение королей, и они, дробя их, передавали по воле на временное, пожизненное, или наследственное пользование своим сподвижникам. Такова была причина почти самодержавной королевской власти в кастильском королевстве, ибо в Аррагоне она была ограничена законом²⁸⁹, по которому государственные поместья могли быть переданы только высшим дружинникам (ноблес, рикос гомбрес). Очевидно, Испания должна была быть свободной от тех безнравственных и отвратительных явлений, которыми начало завоевания наполнило всю западную Европу и отличается перед нею большим благородством народного характера. Так и было.

Та же самая причина устраняла и возможность революций, хотя нисколько не полагала препон смутам и междоусобиям.

Те же причины дали возможность языку народному получить быстрое развитие и обогатили его превосходными произведениями поэзии, которых не имели менее цельные Аррагон и Каталония. Вообще восточный центр с его искусственным государственным строением, с деловым и торговым развитием его жизни, представляет характер, совершенно отличный от того восторженного настроения Кастилии, которое ей дало и первенство между новыми королевствами, и возможность с особенным успехом бороться против Мавров.

Невозможно не заметить сильного влияния Аравии на восставших христиан и учения её в облагорожении мыслей и нравов племени гото-романского; но это влияние многими историками ценится слишком высоко, между тем как они оставляют без внимания нравственное действие франкских областей на общественное построение Кастилии.

С другой стороны постоянная борьба, напрягая духовные и вещественные силы Кастилии, ожесточала её нравы и полагала начало той свирепости и кровожадности, которые пятнят Испанию до нашего времени; впрочем, это нравственное зло было гораздо менее явное в первые столетия, когда благородная кротость Оммаядов умягчала обычаи магометан и самую войну, чем впоследствии, когда стихия африканская усилилась в южной Испании и принесла с собой жестокость и дикость, всегда отличавшие африканские племена²⁹⁰.

Городское устройство в Аррагоне и Каталонии получило развитие богатое и самостоятельное, уравновешивая силу феодальности, и представляя в себе стихию туземную, между тем как высшее сословие было составлено по большей части из наплыва иноземного²⁹¹. Самое начало власти королевской связано было, как уже сказано, теснее с сословиями нижними, чем с феодальной аристократией, и, следовательно, эта власть должна была покровительствовать тем стихиям, на которых была основана. Вольности городов были в позднейшее время торжественно утверждены законом; за ними признано было право составлять между собой союзы для ограждения себя от несправедливых притязаний власти верховной или силы феодальной; но нет сомнения, что закон этот не вносил новых прав, а только утвердил или определил право обычное. Правда что, то же самое право было признано и за высшим дворянством, но как право городское оно составляло отличительную черту Аррагона, между тем как союзы феодальных дружинников были не редкостью во всём Западе.

Довольно замечательно, что право конфедераций было допущено законом только в двух странах, разделённых всем пространством Европы, в Аррагоне²⁹² и Польше. Точно так же нельзя не заметить, что название второго дворянского чина, стоявшего далеко ниже первого, инфанцонов, которое не может удовлетворительно объяснить современная критика, находит, кажется, довольно лёгкое объяснение в названии детей боярских и отроков, общем всему славянскому северу. Оно совершенно соответствует слову инфанцон и обозначает едва ли не тот же чин в дворянской дружине.

Кастилия не представляла ничего подобного этому устроению восточно-испанской области. Вообще в ней организация масс или сословий не имела ничего определённого. Общины, как уже сказано, уже не существовали в готскую эпоху; идея государства была слаба и не имела никакого влияния на жизнь народную; связь людей между собой была основана единственно на общности веры и крови. Из гор Астурии и Леона выступила дружина Готов-христиан, чтобы сокрушить владычество магометан-Мавров, и этот характер чисто дружинный остался за кастильским королевством навсегда. Но так как сама дружина была не сплавом случайным, а вооружённым проявлением племенного и религиозного единства, самая дружинность кастильская сохранила навсегда печать гордой исключительности и религиозности поэзии. Лица покорялись общему устройству дружинного государства, но покорялись не вследствие организма, в котором они были так сказать, прирождёнными членами, а по свободной личной воле. Потому и не было связи между ними, а каждое лицо, в каком бы чине оно ни находилось по временной случайности, считало себя в прямой связи с главой дружины – королём. Эта личная независимость возвышала всё их нравственное существо, придавая им блестящее мужество, непоколебимую твёрдость и какую-то поэтическую восторженность; но та же самая независимость устраняла возможность строгой государственности и истинно человеческой общительности. Свободная воля делала гидальго членом кастильского общества; свободная воля могла его вывести из общества, не делая его преступником и не лишая прав на возврат. Это понятие ясно высказывается в праве денатурализации, которое было признано бесспорным до весьма позднего времени и которое представляет черту, свойственную одной Испании²⁹³; этому соответствует и почтение к ремеслу разбойников. Постоянная борьба, возвышая в Кастильце крепость духа, в то же время склоняла его к зверской жестокости, которая позднее была причиной страшных бедствий во многих областях западной Европы и облила потоками крови новый свет, открытый высоким вдохновением бессмертного Генуэзца, а личная и бессвязная свобода развивала хвастливую гордость, которая придала благородному характеру Кастильца смешные черты капитана Матамороса. Вечная война с Маврами была войной не народов только, но и религии: Испанец привык себя считать оруженосцем Христианства и всю жизнь свою бранным подвигом за Бога. Когда пали Мавры, когда военное дело было совершено, подвиг борьбы перенёс он на уничтожение неверия в недрах самого христианства и возобновил, но с большей ещё жестокостью, инквизиционное направление готского законодательства, а завоевательное стремление многих веков облёк в образ безоружной и в то же время завоевательной дружины – иезуитов, которых не могла создать никакая другая земля, кроме Испании. Такова причина, почему церковное государство папского мира нашло в ней свою сильнейшую и неизменнейшую опору. Король был начальником дворянской дружины, высшим по званию, равным по происхождению со своими ратными товарищами.

Это видно из присяжной формы: мы, которые каждый порознь равны тебе, а все вместе более тебя, и проч.

Казалось бы, что при таком понятии значение короля должно стоять на довольно низкой степени; но на деле оно было весьма высоко, и это противоречие объясняется взглядом коренного Испанца на себя и на всю свою общественную жизнь. Были писатели, которые видели в глубоком почтении Кастильцев к королям какой-то отзвук аравийского благоговения перед шейхом-патриархом племени своего. Здравая критика должна отвергнуть такое объяснение, несмотря на многие очевидные следы маврского влияния на настроение испанской мысли. Ему слишком ясно противоречат все остальные отношения общественные и явная условность королевской власти. Отношение Кастильца к королю были основаны на совершенно ином начале. Весь народ (и по преимуществу высшее сословие после расширения западного центра) был ополчением Христианства против Ислама; поэтому всё построение дружины, также и жизнь каждого дружинника, почти во всех её отношениях к другим, была окружена какой-то религиозной торжественностью. Король, Богом возвышенный, в звании начальника богохранительной дружины, являлся лицом, освящённым особенной благодатью, какие бы ни были его личные пороки. Это воззрение, более или менее сознательное, дало тот особенно торжественный и религиозный характер королевскому сану, который принадлежит всей испанской истории и который выражается во всех высших произведениях испанской поэзии, особенно в драмах, служа часто основанием завязки, почти непонятной для читателя иноземного.

Всякий, кто только изучал сколько-нибудь эту богатую и своеобразную словесность, не мог не быть поражён её особенностями; но критика не вполне, кажется, разгадала её историческую основу. Черты, бесспорно преобладающие в ней, – это религиозное настроение, весьма невысокое, но страстное; торжественность напыщенная, следствие гордого понятия о призвании всего испанского народа; убеждение в полноте прав личной свободы, которая в Лопе-де-Вега и других представляет разбой делом вольного мужества; и в то же время какое-то фанатическое благоговение перед словом – «король», нисколько не обязующее к повиновению. В этом заметна резкая противоположность с чувством Англо-сакса. Там повиновение безусловное королю, во сколько он представитель закона, с полным правом на шутку, насмешку и личное пренебрежение. В Испании полное право на непокорность и обязанность благоговения. Очевидно, для Англосакса цель общества внутри самого общества, для Испанца вне его. Её бы можно назвать дружинным служением Богу; и такова причина, почему король-дружиноначальник окружён какой-то особенной святостью. Но весь этот характер принадлежит более цельной Кастилии, а не разносоставному и искусственно построенному Аррагону.

Понятие о народе, как об избранной дружине, отстаивающей величие Бога против ложных богов, давало каждому члену этого народа несомненную веру в его превосходство над другими народами и развивало те зародыши гордости, которые уже лежали в понятии и неограниченности личной свободы. Такова главная причина того отталкивающего высокомерия, которое вооружило против Испании стольких и столь ожесточённых врагов. Ей могли бы простить её блестящие торжества, её временное величие, которое после Карла V поставило её на первом месте между всеми государствами Запада; ей не прощали и не могли простить её нестерпимой гордости, оскорбительной для всех людей и для всех народов и, разумеется, связанной с чувством явного недружелюбия ко всем.

Эта глубокая ненависть выражается во всех происшествиях борьбы Англии и Голландии с Испанией; но более всего в страшной истории Буканиров. Немец, Англичанин, Француз и люди всех западноевропейских племён сливаются в одно общество морских грабителей; этому легко найти объяснение. Они нападают по преимуществу на корабли и владения Испании; это опять объясняется легко монополией золотых и серебряных рудников. Но стоит только прочесть кровавые биографии Монбаров, Морганов, Лоранов и других, чтобы почувствовать, как пробивается везде кроме алчности к золоту и безгранично разыгравшейся кровожадности, струя более глубокого и, можно сказать, более человеческого чувства, желание унизить гордость Испанца, и не только ограбить и убить «дона», но затоптать в грязь и его и всё его оскорбительное тщеславие. Датское чувство имеет в себе много простодушного ясновидения. Сколько раз, читая про Буканиров, в своих ребяческих мечтах желал я почти с надеждой, что желание это сбудется, чтобы явились откуда-нибудь неумолимые мстители стереть с лица земли этих отвратительных кровопийц, но никогда не пожелал я победы Испанцам! Я был как будто лично оскорблён никогда невиданными донами и ненавидел их за их напускную гордость столько же, сколько за жестокость, в которой они были достойными учителями самих Буканиров. Нет никакого сомнения, что это чувство в ребёнке, принадлежащем народу, никогда не приходившему в столкновение с Испанией, было невольным отголоском чувства общего в podpisXVIpodpis веке и бессознательно переданного его писателями читающему потомству. Комическое лицо испанского капитана-хвастуна было также литературным мщением за тот же народный порок в его смешной форме гордости хвастливой; но, как уже прежде сказано, самый затейливый ум не мог бы выдумать черты, резче выражающей эту хвастливость, чем народная поэзия в создании своего витязя, Бернарда-ди-Карпио, или, лучше сказать, в его мнимой победе над Роландом. В этой пошлой выдумке выразилось всё завистливое тщеславие Испанца.

Критика не может сомневаться ни в древности и великом значении Роланда, олицетворённой дружины первой Франкской эпохи, ни в том, что мнимая победа Бернарда есть простой и поздний пришивок к сказанию, может быть и древнему, о каком-то народном, но весьма не первостатейном витязе. Тот только может этого не видать, кто совершенно лишён всякого художественного чувства и не способен ценить и понимать типы, созидаемые народной фантазией. Испанцы не могли стерпеть славы Роланда, когда узнали о ней и выдумали его встречу с Бернардом, чтобы похвастаться победой. Сама встреча носит на себе печать совершенной случайности, и самые песни, в которых она рассказана, не имеют нисколько эпического характера. Эта педантская, прозаическая хвастливость народных стихотворцев напоминает отчасти то чувство, которым созидались в средних веках лица Франков, Брутов и других, которым пропитаны первые польские историки, и которого не чужды современные нам немецкие учёные с их историческим патриотизмом и храбростью задним числом.

Не без исторических последствий был этот народный порок; и нет сомнения, что, возбудив душевную жажду других народов, ожесточённых неразумной и слишком явной гордостью Испании, он ускорил её падение с той временной высоты, которая была ей дана воинственной энергией и счастливым стечением обстоятельств.

Ещё сильнейшая причина того сравнительного ничтожества, в которое впал за-пиренейский полуостров, заключалась в его духовном развитии. Ни в одной из областей древнего римского мира не преобладал в такой степени умственный характер Рима. Италия, как уже замечено, была менее подчинена этому характеру, чем страны, ею завоёванные; в ней он был отчасти подавлен высшим просвещением, занятым от Эллады; в землях побеждённых дикарей он выступал свободно, ибо составлял весь итог жалкого полицейского просвещения, принесённого римскими легионами. В Галлии он был отчасти сглажен энергией дикого франкского наплыва; в Британии ему противодействовала полусвободная стихия туземная, а потом самостоятельность саксонского духа. В Испании он был принят почти в полноте своей Вест-готами, племенем уже полупросвещённым прежде своего перехода за Пиренеи, но просвещённым римской мыслью, во время своего скитания по Италии и Галлии, перед мстительной грозой восточного славянства. Сравнительная кротость вест-готских нравов и лёгкое сближение между победителями и побеждёнными (после уничтожения арианства) дали духовенству такой перевес, какого оно не имело нигде.

Это быстрое смешение стихий, туземной и пришлой, дало также возможность раннего развития языку и поэзии народной.

Но перевес духовенства был выражением перевеса прежней римской жизни, особенно в её религиозном направлении. Тёмная, не озарённая ни разумом науки, ни разумным пониманием веры, она внесла, как мы сказали, в религию идею государственной принудительности в отношении общественном (начало инквизиции) и идею сил заклинательных и кушитского раздвоения в отношении к личному верованию. Почти ни одна светлая и христианская мысль не проникала в эту полуязыческую тьму, смесь юридических понятий римских и грубого суеверия. Аравийское понятие, несмотря на своё просветительное начало, усилило прежде зародившееся зло, прибавив к нему рационалистические формы, которые исламизм получал от односторонности аристотелевой школы.

Одна только эта школа и была понята Западом, так же как и Аравитянами, вследствие её действительно большей строгости и бесценной рассудочности.

Таким образом, все эти стихии слились в одну чисто заклинательную систему веры, принадлежащую к иранскому преданию по предмету поклонения, но в то же время вполне принадлежащую древнему кушитству по духу поклонения. Таково было испанское христианство. В глазах народа (и это воззрение было передано всей западной Европе посредством поэтических сказаний и легенд) маврский мир был миром чёрной магии и губительного волшебства. Против него стоял мир светлых духов и благодетельного волшебства – молитвы – в области гото-романской. Заклинание в разных направлениях составляло весь итог верования испанского.

Прежде аравийского завоевания разгулявшееся своеволие всевластного духовенства готово было создать церковную республику, совершенно отдельную от остального христианского мира, решающую, безусловно, догматические вопросы и почти утратившую понятие о церковном единстве первых веков (это выразилось изменением символа). После завоевания временное ничтожество племени, с трудом отстаивавшего свои горные твердыни постоянной войной и отчасти иноземной помощью, уничтожало эту начинавшую отдельность. Испания вошла в общий состав западного христианства под духовной державой римского престола. Были ещё попытки на некоторую самостоятельность, но они должны были исчезнуть без следа по слабости земли, в которой являлись и по силе логического начала римского, уже допущенного всеми. Испания подчинилась Риму вполне, и идея папства завершила здание её религии; но идея папства, общая всему Западу, имела различный смысл в различных областях его. Для более духовной Германии, Англии и может быть для лучших мыслителей Франции, папство представляло высокую мысль духовного единства всего христианского мира; вообще для Франции оно представляло скудное и сухое понятие об административном единстве в Церкви; для Италии оно представляло символ её собственного величия и всемирного державства; для Испании оно представляло завершение всего заклинательного мира. Папа был, так сказать, верховный заклинатель, венчанный борец против духов злобы и невидимой вражды, хранитель всех таинственных благодеяний, испрашиваемых для мира через ангелов света.

Разумеется, эти различия никогда и нигде не бывали высказываемы с той отчётливой ясностью, которая могла бы удовлетворить требованиям критики, понимающей историю только в положительных документах, годных к представлению в присутственные места; но они понятны для чувства истинно-человеческого или художественного. Они выражаются не в отдельных чертах, а в общей физиономии. Вся поэзия Испании, поскольку она относится к миру духовному, выражает её понятие, но оно высказывается, может быть, ещё яснее в её живописи и, особенно, в тех великих художниках, которые отличаются полнейшей самобытностью. Монашество испанское и шиваитский иогизм совершенно тождественны, несмотря на разницу в проявлениях. Они не представляют никакого сходства с отшельничеством Востока, за исключением некоторых явлений египетской или палестинской пустыни, ещё отзывающихся особенностями древней жизни этих стран. Даже в деятельной форме дружинного монашества этот иогизм испанский сказался словами «sit ut cadaver».

Таковы были духовные начала, внесённые Испанией в мысленную жизнь Европы. Они принесли гибельные плоды для всего Запада (особенно в тридентинском соборе); они сгубили самую Испанию и до сих пор уничтожают в ней возможность дальнейшего развития и здоровую цельность души, отнимая разумность и благородство у веры, кротость у силы и внутреннюю связность у общества. Но в то время, когда ещё шла кровавая борьба за независимость и жизнь, когда напряжённые силы были направлены к цели внешней, внутренняя ложь духовного начала ещё не выражалась вполне и не выказывала своих вредных последствий, и тёмная старость Испании оглядывается с утешением и отчасти справедливой гордостью на её поэтическое детство.