Эдгар. Присоединение Англии к скандинавским государствам. Канут Великий

Царствование Эдгара представляет минуту обманчивого блеска в эпохе англо-саксонской. Никогда, казалось, Англия не была так сильна и так тверда; никогда не казалась она более способной противиться всякой опасности и всякому внешнему напору. Доходы были значительно более против прежнего, берега охранялись флотами, которых численная сила кажется невероятной. Короли и князья (например, шотландский, кумбрийский, валлийский и др.) составляли двор Эдгара: внутри была тишина, спокойствие и повиновение безусловное, а через несколько лет после смерти всесильного короля династия его погибла или скиталась в изгнании. Опустошённая Англия покорялась железной власти иноземца, а ещё несколько лет спустя саксонское племя навсегда подчинилось другому племени, которое оно превосходило всеми нравственными качествами и даже доблестью воинской, и от царствования Эдгара и его блеска оставалась только одна память, – уничтожение волков в земле, некогда признававшей его своим царём.

Всё великое и прочное, на чём основывалось ещё благосостояние Англии при Эдгаре, было ей дано предшествующими царями, Альфредом и его преемниками: правильное отправление военной службы, устройство флота для охранения берегов, более же всего правосудие и образованность. Всё внесённое при нём его наставниками было обманом, который не мог выдержать испытующей руки времени. Издавна, как уже сказано, скрывалась в Англии причина политического падения, заключающаяся в различии северного и южного населения и в их внутреннем разъединении. Эта рана была усилена вторжением на севере чужеземного народного начала, энергического и много требовательного. Вторжение нового религиозного начала прибавило к прежней ране новую неисцелимую рану, которая сокрушила все внутренние силы общества. Правда, полное торжество Дунстана и его духовных дружин дало, по-видимому, необычайное единство всему царству, подчинив всю внешнюю его жизнь одному стройному и железному единству; но начала побеждённые жили в сердцах, в совестях и в обычае. Внутренняя и духовная деятельность была прервана, но требования её существовали и обращались в тайную вражду или, по крайней мере, в совершенное равнодушие к власти, которая перешла к стихии, враждебной местной свободе. Так, вследствие временного торжества римского учения сильнее выразился и выдвинулся вперёд иерархический дух, созидая обманчивый призрак крепкого единства государственного и в то же время введением внутреннего разъединения и мертвенности нанося решительный удар обществу, уже слабому по недостатку внешнего государственного устройства, по отсутствию стремления к внешнему единству и по недоброжелательству воинственных областей Севера к династии своих южных правителей. Точно так же было обманчиво всё в царствование Эдгара: покорность народа без любви и уважения (как доказано множеством сатирических народных песен об его разврате), покорность народов подручных ему, оказываемая более случайной силе и случайному преобладанию (как видно из анекдота о Кеннете шотландском), чем признанному праву или превосходству первенствующего народа над другими и, наконец, полицейская правильность условного государственного строя, которой все повиновались из равнодушной слабости, но которой необходимость не была никем сознаваема или продолжение желаемо (как видно из всех последующих происшествий). Сам Эдгар был царствующий обман. Воспитанник нового духовенства, его ревностный покровитель, множитель монашеских обителей, любимец римского дружинного монашества, совершенно противоположная прежнему отшельническому иночеству кельтских, колумбанских монастырей, создание мнимой религиозности и римского христианства, роскошный и гордый, король был предметом бесчисленных насмешливых песен и источником соблазна для своего народа по необузданному разврату своего женолюбия.

За это Дунстан наказывал его лёгкими епитимиями, хотя Эдгар для удовлетворения своих страстей не избегал ни насилия, ни нарушения монастырских обетов. Союз между королём и монахами бывал нередко признаваем в письменных документах: так, в одной хартии они обязуются защищать короля от дьявола, а он обещается защищать их от людей²⁴⁷podpis.

Театральная пышность отличала двор его и окружала его торжества: князьки и мелкие владельцы сопровождали его в путешествиях, украшали его морские поездки и были гребцами на его лодке. Он хвалился не только властью, которая ему досталась от доблести предшественников и союза с духовенством римским, но и тем, что покорил соседние области, а между тем ни одной войны его не помнят летописи, кроме незначительного набега на Валлис. Он разъезжал по королевству для суда и расправы; но этот признак правдолюбия служил только покровом для своеволия и гордого деспотизма, а голос народа и общение с ним были ему более чужды, чем кому-нибудь из саксонских владык. Он покровительствовал торговле и ремёслам и перезвал в Англию целые колонии иноземных художников и мастеров, развращая их пороками своих подданных (так говорят современники); но это покровительство было основано на той же любви к блеску, которая составляла главную черту его характера, и на пристрастии ко всему иноземному, которого нельзя не заметить во всех его действиях и которое было неизбежным следствием чужеземности начал, создавших и поддерживающих его власть.

Так, например, рассказ о том, как Эдгар вызвал Кеннета шотландского на единоборство без свидетелей, только для доказательства мужества своего и, так сказать, рыцарской чести, показывает в нём не столько Саксонца и несокрушимую стойкость его племени, сколько хвастливую храбрость норманнских удальцов и французских дуэлистов.

Действительно, склонность к принятию влияния французского и франко-норманнского выказывалось с самого царствования Эдгара до падения Саксов и вызывала по временам противодействие довольно сильное, но которое не могло быть всеобщим, ибо дух саксонской земли был уже заражён в духовенстве и высших сословиях. Таким образом, временное возвеличение государства англо-саксонского посредством введения начал ему чуждых при царе-деспоте, освящавшем свой деспотизм союзом с римской иерархией и в то же время удалявшемся от народа и жизни народной, бросило семена гибели близкой и неизбежной в землю уже готовую, и эти семена принесли плод свой с быстротой, непонятной для тех, которые судят о преуспеянии государства только по внешним его приметам или признакам.

Саксонское завоевание дало Англии народ сперва сельский, а потом, после покорения городов, и городской; ибо мало-помалу городское население, в продолжение нескольких столетий получая беспрестанный прилив из сёл, сделалось почти вполне саксонским. Сёла были устроены общинами, в которых общее владение землёй, как-то выгонами, лугами, а отчасти и пашней, было повсеместным обычаем, а равенство членов и подсудность каждого всем были законом. Эти общины платили известную повинность государству или его слугам (по положению поместному) или наследственным дружинникам (по праву вотчинному); но, с другой стороны, при этом свободном населении было значительное число рабов, захваченных во время завоевания или обращённых в рабство вследствие диких законов, наказывавших многие преступления лишением свободы и дававших право гражданам отчуждать свою свободу и свободу детей. Общины свободные, без постоянного ополчения, мало склонны были к вооружённой защите своей родины, предпочитая мирный свой труд опасностям и лишениям жизни ратной. Рабы были равнодушны к земле, в которой рабствовали, и всегда готовы к измене.

Что число рабов превосходило число людей свободных, в том нельзя сомневаться; но историки, принимавшие всех вилланов и бордариев за рабов, также неправы: иначе бы число свободных было слишком ничтожно. Они находились, очевидно, в зависимости и не считались людьми совершенно свободными; но эта зависимость законная не имела ничего общего с обыкновенным понятием о рабстве. Она могла относиться столько же к общине или сотне (по закону Альфреда), сколько и к лицу высшего сословия. Так, свободные поселяне древней Руси не назывались людьми вольными, а это название часто соответствовало слову гулящие и, следовательно, было нисколько незавидное. Оттого-то и владение свободным поместьем (Freehold) не давало свободы, т. е. не отделяло лица от обязанностей, в которых оно родилось.

Но рядом с общинным устройством довольно слабым было дружинное устройство или, лучше сказать, сильный дружинный быт; ибо дружина не имела никогда в Англии правильного устройства, как в других областях западной Европы. Первые дружиноначальники, не только те, которые стали во главе целых колоний, но и те, которые вели отряды под начальством старших вождей, и все лучшие воины, составлявшие как бы отдельную и высшую аристократию в дружине, сделались, вследствие значительного наделения землёй, аристократией землевладельческой, сильной богатством, рабами, весом над единокровцами и властью более или менее законной. Права на наследственное правление целой областью или графством (округом судебным или военным, или подразделением округа) утверждались обычаем за потомками первых удальцов или вождей или за другими высшими дружинниками или за людьми, приобрётшими славу и известность новыми подвигами, если только им удавалось захватить поземельную собственность, с которой вначале были соединены преимущества первых владельцев. Права законные, соединённые с большой вещественной силой при слабом государственном строе, влекли за собой бесконечный ряд действий незаконных и злоупотреблений, которых ничто остановить не могло. Свободные общины вступали в невольную зависимость от сильных соседей; церкви и монастыри были ограблены насилием или покупали покой признанием прав патронатства, часто не основанного ни на чём, кроме страха с одной стороны и дерзости с другой. Веча областные (виттены или гемоты), составленные по большей части из тех же богатых землевладельцев (имевших более средств и досуга для участия в общественных делах) и, следовательно, пристрастные, а иногда слишком слабые для сопротивления, не могли удержать разраставшегося зла.

Оно, разумеется, было не так значительно в северных областях, где число свободных было гораздо значительнее вследствие ли освобождения рабов Норманнами или преобладания прежней общинности. Последнее вероятнее по относительно большему числу свободных людей в графствах, колонизованных Англами, перед графствами, колонизованными Саксами, хотя и те и другие были потом под властью Скандинавов. Так, в Эссексе число вполне свободных (не считая вилланов и бордариев) составляет 1/20, а в некоторых северных графствах более одной трети всех жителей.

Правительственные должности, которые были связаны с огромными выгодами, разумеется, всегда доставались в руки тех же могучих домов, и сила их возрастала всё более и более. Более и более приобретали они независимости, и восстания против королевской власти сделались делом столь обыкновенным, что казались почти законными поступками.

Это видно из лёгкого наказания виновных и из весьма нередкого возврата их к прежнему сану и даже бо̀льшим почестям.

Так, в последнее время саксонского царства, дома Эдрика, Сиварда, Леофрика и особенно Годвина достигают почти невероятного могущества, и некоторые вступают в успешную борьбу против королей.

Число вольных общин уменьшалось со дня на день, и начало общинное очевидно слабело всё более и более, уступая какой-то нестройной и беззаконной феодальности (которую в других землях можно заметить при падении системы аллодиальной), – феодальности, не сомкнувшейся в цельную систему, не составившей правильной дружинной лестницы и по тому самому исполненной внутреннего волнения и беспрестанных смут, не способной к добру и к защите государства и беспрестанно подрывающей его силу изменами и крамолами. Вообще саксонская эпоха при весьма богатом развитии закона гражданского, который передан был ею норманнской Англии, при сильной жизни умственной и религиозной, которой неугасимый светильник она зажгла для будущих веков, отличается полным отсутствием политического смысла и каким-то удивительным равнодушием к построению государства. В ней были силы для многовекового существования. Хитрый король мог обуздать на время беспокойную аристократию посредством её же раздоров, возвышением новых лиц; ибо её ряды не были замкнуты, как видно из многих примеров и особенно из жизни Годвина, посредством энергической администрации и строгого полицейского порядка в союзе с иерархическим духовенством, как при Эдвине и Дунстане; ибо буйство аристократическое не было основано на какой-нибудь общей вере в его законность. Мудрый и дальновидный король мог дать прочность и незыблемость всему обществу восстановлением и укреплением общины законами для постепенного освобождения рабов (дело, начатое Альфредом, но оставшееся без продолжения) и устроением законной силы, основанной на жизни народной; но историческое движение Запада не давало времени для такого жизненного развития, а движение мысли религиозной уничтожало его возможность. Для него нужны были цельность убеждений и цельность духовной жизни и её свобода; а условно-юридическое строение западного христианства не допускало ни того, ни другого. Оно уже внесло раздор в островную область Англо-Саксов и, разорвав окончательно её единство духовное, оставило только возможность условно-юридического развития мысли и, следовательно, самого общества; но на этом пути уже первенствовали другие народы, и Англия должна была уступить их влиянию и положительной власти, счастливая уже и тем, что никогда не могла утратить и своих живых²⁴⁸podpis, которые после долгой борьбы должны были создать ей неслыханное историческое величие.

Прежде этого окончательного падения перед завоевательной силой западноевропейской образованности королевство саксонское выдержало новый и сокрушительный удар от своих давнишних врагов, Скандинавов. Со смертью Эдгара исчезла слава царства. Сын его, Эдмунд, не долго пережил его. При нём восстала партия народная, оскорблённая и угнетённая бенедиктинцами. Дунстан восторжествовал с помощью двора, ему преданного, и посредством мнимых чудес; но скоро погиб король, убитый мачехой, которую развратный отец его взял в жены, умертвив её мужа. На престол взошёл малолетний сын бездушной женщины под её опекой. Она подняла опять народную партию и удалила Дунстана; но нравственная её низость дала ему снова торжество. Он возвратился в силе и чести и потом передал, умирая, своё место и влияние избранному им преемнику. Торжество этой иноземной партии было гибельно для государства. Король, развратный красавец, любивший лесть и пышность, как Эдгар, но лишённый отцовских способностей и энергии, постоянно заслуживавший ненависть и никому не внушавший страха, покровительствовавший папским служителям и не умевший, однако же, дать посредством их единство своей правительственной деятельности, приготовил свободный доступ внутрь королевства первому смелому врагу. В Скандинавии наступила тоже новая эпоха. Мелкие князьки мало-помалу стали терять свою независимость, побеждённые более могучими соперниками, и после многих колебаний стали возникать три отдельных государства Швеции, Дании и Норвегии. Морской разбой, с одной стороны, усиливался вследствие множества изгнанников и подвергался сильному противодействию в самой своей колыбели, Скандинавии, от зачинающегося христианства, от изменения общественного мнения (sic), обратившегося к торговле, и от расчёта новых королей, которым нельзя было дозволить вольный разгул на морях своим изгнанным соперникам, хотя они сами, короли, беспрестанно предпринимали набеги, которых целью было столько же грабительство, сколько завоевание.

Это время изобилует замечательными характерами. Таковы Гаральд Гарфагр, собравший Норвегию; потомок Инглингов, Гакон добрый, чистейший идеал северного витязя, весёлый, неустрашимый и беззлобный, предмет уважения и любви даже для врагов, питомец Ательстана; Гаральд Блатанд, свирепый царь Дании и основатель Омбурга; Эрик шведский, Олаф, сын Тригвы, блистательнейший из витязей моря после Рагнара, некогда слуга в дружине св. Владимира, потом любимец народной молвы, которого подвигами восхищался весь север, которого смерти никто не хотел верить; Свейн, убивший отца своего Гаральда рукой своего воспитателя Пальнатоке (первообраза Вельгельма Теля) и потом завоевавший Англию, сын его Канут Великий и св. Олаф. Опять вспомнили удальцы северный путь к английским берегам, на которых при Альфреде и его преемниках погибли их лучшие дружины; начались набеги почти беспрерывные. Слабый король не умел защищать своей державы; ненавистные народу советники его – духовенство – предложили ему откупиться от набегов, т. е. деньгами зазывать хищников, и со дня на день дружины скандинавские становились наглее и многочисленнее, земля беднее, выкупы тяжелее и огромнее. Главными лицами явились поэтический Олаф Тригвезон и Свейн. Первого задобрили подарками и ласковым гостеприимством, и обращённый в христианство, он перевёз в Норвегию проповедников христианства, ибо Англии было суждено принимать живое участие в обращении всех германских племён. От Свейна, более властолюбивого и оскорблённого во время бедствий его молодости, не спасали ни дары, ни выкупы. Его окончательно раздражила безумная жестокость слабодушного короля Этельреда, предписавшего избиение всех Датчан в южной Англии, в то время когда Свейн оставлял её в покое и удалился на время в свою родину. Свейн отмстил за оскорбление всех человеческих законов завоеванием всей Англии и изгнанием Этельреда. Народ охотно принял мужественного иноземца вместо бездушного и ненавистного воспитанника бенедиктинцев.

Скоро умерли оба врага, и торжествующий Свейн и Этельред, пытавшийся возвратить себе королевство посредством обещаний и ряды, заключённой с подданными. Тогда началась ожесточённая борьба между двумя достойными соперниками, Эдмундом-Железные Ребра и Канутом Великим. Канут принуждён был уступить противнику половину царства, завоёванного отцом, и таким образом возобновился мир, заключённый между Эдмундом I и Анлафом на тех же условиях. Постоянные измены то флота, то сухопутного войска были причиной успеха Датчан. Измена прекратила жизнь великого воителя, Эдмунда, и Канут взошёл без спора на английский престол. Дикий, страстный и бессовестный в молодости, Канут выкупил свою славу в потомстве мудростью и правдолюбием остальной жизни, по крайней мере в отношении к подданным и друзьям; ибо в отношении к врагам он никогда не отказывался от лукавства, общей черты норманнского характера. Три королевства, Дания, Норвегия и Англия, повиновались Кануту. Три прозвания – великого, благочестивого и богатого – даны были ему современниками в прославление его подвигов и власти, его усердия к вере и его неистощимой благотворительности. Правление его в Англии было счастливо и привлекло к нему любовь народа. Мужество английских войск завоёвывало ему другие страны (между прочим, Норвегию, где дружина Годвина дала победу Кануту над с. Олафом), доказывая тем самым, что только равнодушие или нелюбовь подданных к правительству делало возможным завоевание саксонского острова иноземцами. Хитрость Канута указала ему на всегдашнюю опасность от аристократии богатой и непокорной. Многие богатейшие и любезнейшие народу дружинники были или казнены или изгнаны (в том числе один Эдвиг, известный под именем «короля простолюдинов»); но все эти меры относятся к началу его царствования и были заглажены счастьем последовавших годов.

За всем тем иноземец-завоеватель, чуждый земле и народу и его внутренней жизни, мог доставить государству только временное процветание, основанное на условных началах ига, и мерах временных. Он не мог понять коренных начал земли, которой владел, не мог им сочувствовать и подавно усилить их развитие. Новые аристократы и землевладельцы, созданные и обогащённые Канутом, готовили для его преемников смуты, подобные тем, которые предшествовали его завоеванию. Власть деспотическая продолжала уничтожать остатки народной свободы и народоправления; духовенство, под покровительством набожного короля, продолжало увеличивать своё значение и теснее связываться с Римом, государство продолжало клониться к упадку, несмотря на видимое преуспеяние. Едва кончил жизнь свою предприимчивый и мудрый король, уже сыновья его перессорились за наследство и разделили Англию. Аристократия, разумеется, воспользовалась раздором, чтобы помогать то одному, то другому сопернику, и когда после кратковременного царствования прекратился в Англии царственный дом Канута и призваны были снова на престол внуки Эдгара, Годвин уже был равносилен королю, и многие другие землевладельцы почти равнялись с ним властью и богатством.