Елена Кузьмина
Архангельск
Сон
По стенам у нас не висело икон,
красного угла и в помине не было,
а мне в детстве приснился сон:
изба на угоре у моря Белого.
Помнится: стол, скамья под окном,
утро ли, вечер ли светлый, неважно...
Входят мужи в одеянье чудном,
сияют кресты на груди у каждого.
В горницу, полную тишины,
солнышком освещенную,
вошли и встали у дальней стены, –
радостно смотрят на меня, некрещеную,
не считавшее сие за беду.
Я книжку любила про попа и балду,
росла Марьей, родства не помнящей,
дудела со всеми в одну дуду,
кричала с друзьями на сонмище:
«Рабы – не мы!» И все же рабе
Божьей радости хватило в бездомье
оставаться памятью в той избе,
как в родовом родительском доме.
* * *
Отпевали мамку Венькину
мамку глупую, красивую,
молодую, несчастливую...
За окном синички тенькали,
заливало церковь солнышком,
Венька съежился воробушком
на скамейке под иконами.
Мужики ворчали сонные:
полтора часа – не менее –
батюшка служил размеренно.
Голосок срывался слабенький,
то взлетая вверх, то падая.
Повторял слова отрадные
Веньке тайно ангел пламенный.
И какие-то мгновения
Венька видел, как воочию! –
шли блажени непорочнии
вместе с мамкой в даль весеннюю.
...И потом, уже за речкою,
на кладбищенской окраине
думал: здесь ли безконечное,
где ни слёз, ни воздыхания?!
И в своей унылой горенке,
все твердил полночи истово
те слова, что ангел горестный
подарил ему таинственно.
Рождество
Марине Ганичевой
В зимней северной глуши
Занесло дороги снегом.
Монастырь моей души
Отдыхает от набегов.
Не ярится злобный тать,
Не летят зажженны стрелы.
Значит, время починять
Потревоженные стены,
Обойти с молитвой двор,
Подсчитать свои потери,
В храм заснеженный, в притвор
Отворить под вечер двери.
Пусто в храме. Полумрак.
Холод плещется волною.
И зияет – силен враг! –
Купол раною сквозною.
Вот и плачь, душа, и жди,
Повздыхай, родная, кротце!
В эту рану от Звезды
Непременно свет прольется.
Даруй, Боже, благодать,
Средь зимы – Господне лето,
В белом столбушке стоять
Немерцающего света!
Из цикла «Северные письмена»
Преображение
...Он приплыл, когда север сгустил холода.
Брызги – жала пчелиного роя.
Вроде август, но темная нынче вода...
И над водами тучи – горою.
Свет не светит. Молчит приграничная Русь.
Берег моря открыт и пустынен...
И сказал: «Коли плачу я так и томлюсь,
Свет-то есть, да на горней вершине.
Высоко! Я же точно в колодце на дне...»
Помолился...
«Господь Всемогущий,
Ты же знаешь, как здесь хорошо по весне!..»
И построил для Господа кущу
Там, где остров не так продуваем и гол,
Там, где сосны и скалы оградой...
Крест из веток смолистых, да камень – престол,
Да в коричневой плошке – лампада...
Словно в Божьих ладонях, заснул на земле...
Буря ветры ломала о скалы...
Бездны Бога хвалили, и всюду во мгле
Тварь безликая трепетала:
Се, грядут времена!..
И дробить, и колоть
Будут иноки скалы упрямо...
И отдаст просветленную новую плоть
Белый остров на белые храмы.
И когда дни настанут – пусты и черны,
И падут с неба звезды...
Ликуя,
Малый камень, обломок церковной стены,
Будет петь и в огне «Аллилуйя!»
И сотрется имен и названий словарь...
Но по-прежнему верная Чуду,
«Не забуди!» – восплачет безликая тварь.
И услышит в ответ: «Не забуду».