Юлиан Отступник (361 – 363 г.)

Партия, оппозиционная христианскому правительству, явившаяся следствием политики Констанция, руководимая людьми энергичными и родовитыми, скоро, со смертью Констанция, стала из оппозиционной партии партией правительства. В 361 году она захватила власть в свои руки и в лице императора Юлиана сделала последнюю попытку, показала последнее усилие язычества ниспровергнуть возросшее и восторжествовавшее христианство. Имя Юлиана осталось в истории с позорной памятью – богоотступника; христианские писатели, жившие и писавшие во время близкое к Юлиану, не знали меры в отвращении к нему; но, быть может, в нем менее отталкивающего и позорного, чем жалкого и достойного жалости. В нем было много задатков лучшего правителя, но обстоятельства сложились так, что натолкнули его на дурную дорогу и его деятельность может служить примером тому, как человек с прекрасными задатками и намерениями может иногда принести самые вредные последствия, особенно, если в характере его обнаружатся, как в данном случае, такие нежелательные качества, как упрямство и тщеславие. Эти два качества извратили деятельность Юлиана, но кроме них, но кроме него самого, виновного в этих недостатках, на деятельность его и на направление ее, несомненно, весьма важное влияние имели обстоятельства, поселившие в нем ненависть к христианству. Обстоятельства эти связывались у Юлиана с воспоминаниями детства и шли через всю его юность. По смерти Константина Великого произошло нечто зверское и отвратительное. Хранителем завещания почившего императора был какой-то арианский монах, который и известил сыновей Константина. Они съехались и разделили империю между собой, а все остальные родственники Константина Великого были умерщвлены солдатами – зверство, виновником которого одни полагают произвол солдат, другие считают Констанция. Такое коварство и жестокость Констанция, особенно при сравнении с его видимо благочестивой жизнью, с его стремлением жить по христиански должно было смущать многих его современников и не могло не повлиять особенно на того, кто сам едва не сделался жертвой этой жестокости. Юлиана вместе с братом его Галлом спас от смерти епископ Аретузский Марк, скрыв в одном из малоазийских монастырей. Когда Констанций узнал потом, что племянники отца его живы, он велел оставить их в Каппадокии и готовить к священному званию. Здесь их заставляли строго соблюдать все обряды христианского закона, но не сумели внушить им понятия о христианской любви. Юноши постились, посещали гробницы мучеников, читали в церкви, участвовали даже в закладке храма, но всего этого было мало для пылкой натуры Юлиана: внешнее воспитание не могло глубоко затронуть его, а принуждение вызывало его неудовольствие. Этим воспользовались поборники язычества и стали искать случая приблизиться к Юлиану. Языческая партия для привлечения себе адептов действовала чрезвычайно искусно: некоторые из философов, например, переходили нарочно в христианство и в качестве учителей пристраивались в богатые и знатные христианские дома, где, обучая юношей литературе, риторике, и старались всячески раскрыть перед ними глубину и важность языческих мифов, и так мало по малу воскресить в них любовь к старой вере отцов. Некоторые из языческих наставников нашли доступ и к Юлиану и, располагая его на свою сторону, скоро овладели им совсем и притом настолько, что оставаясь еще по внешности христианином, он в душе уже желал иного, желал восстановления язычества в его наиболее чистом и идеальном виде. Когда Галл и Юлиан стали приходить в возраст, судьба их начала как будто изменяться к лучшему. Галл был призван императором из заточения и ему была дана в управление Сирия. Здесь он однако жил недолго: его казнили по приказанию императора. Юлиан потерял в нем брата, товарища детства, человека близкого и доверенного, и это не могло не отразиться на нем неблагоприятно. Когда Констанций стал стареть, жена Евсевия убедила его усыновить Юлиана, и когда Юлиан приехал в Константинополь и увидел при христианском дворе столько нравственной некрасивости, столько несоответствующего христианству, он получил о христианстве еще более дурное понятие. Он испросил себе у императора позволение на путешествие в Грецию для окончания образования, и это путешествие особенно сблизило его с языческой партией, которая в то время была уже сильна и употребляла все силы, чтобы привлечь к себе Юлиана. С одной стороны философы старались обольстить его мнимо глубоким раскрытием древних мифов, с другой жрецы, заметив его пылкое воображение, действовали на его впечатлительность, старались среди других чувств затронуть и тщеславие.

С этой целью они посвящали его в мистерии, устраивали ночные торжественные молитвы, предоставляли честь первому ему заколоть жертву и т.д. Все это так разгорячало и раздражало его, что в одном из таких ночных собраний он торжественно отрекся от христианства, хотя и после этого до времени принужден был притворяться христианином. Между тем Констанций, убеждаемый императрицей, назначил Юлиана кесарем Галлии. Здесь Юлиан скоро обратил на себя внимание своими военными талантами и в короткое время так расположил к себе войско, что оно провозгласило его императором. Констанций не утвердил избрания, и уже готовилась война, когда Констанций умер и единодержавным императором сделался Юлиан. Теперь он сбросил маску и явился открытым врагом христианства. Прямого гонения на христиан он однако не поднимал, частью, по-видимому, из чувства гуманности, частью потому, что ни в чем, как он выражался, не хотел походить на Констанция, преследовавшего, как мы видели, язычников. Он приглашал только своих подданных снова возвратиться к язычеству, но это-то и был лучший способ, какой он мог употребить в своих делах. Внешнему образу действий, страху, приказаниям, он предпочел более прочный внутренний, направив деятельность свою на нравственное поднятие язычества и на нравственное же ослабление христианства. С этой последней целью он намеренно старался развить в христианстве дурные стороны и разжечь страсти партий. В это время православная партия, преследовавшаяся при Констанции, находилась все еще в загоне и вот Юлиан под видом веротерпимости, а на самом деле для большей смуты в христианстве, приказывает воротить из ссылки всех православных епископов и пресвитеров, сосланных Констанцием, и возвратить их в те же города, где они были раньше. Следствием этого распоряжения было то, что в одном и том же городе одни и те же места занимали пресвитеры и епископы православные и арианские. Император ожидал, что это вызовет смуты и ссоры и приказывал осмеивать эти ссоры христиан на сценах в комедиях и фарсах. Затем он обратил внимание на возникшую среди христиан обскурантную партию и старался выдвинуть ее, дать ей перевес. Дело в том, что христианам того времени необходимо было как ради получения хорошего образования, так и ради борьбы с язычеством, изучать языческую литературу и философию. Многих христиан смущало это: они с неудовольствием смотрели, как христианские юноши занимаются языческими науками и мало по малу стали раздаваться голоса, требовавшие изучения одной Библии. Юлиан поддерживал именно эту партию и запрещал христианам посещать языческие школы, говоря, что это и не нужно христианам – им достаточно изучать Евангелие, – а с другой стороны, он и не может позволить изучать им языческую литературу и философию лишь для того, чтобы потом осмеивать их. Точно также, входя по-видимому в понятия и задачи христианства, он лишал последователей его должностей и мест, указывая на то, что им несвойственно обладать властью, если они проповедуют смирение. Также точно, отнимая имущество у христиан и христианских церквей, он с насмешкой говорил, что действует как лучший друг галилеян, потому что закон их обещает Царствие Божие нищим, а он помогает им достигать его, отнимая у них временные богатства. Надо заметить при этом, что он запретил называться и именем христиан, говоря, что «христиане» – имя политическое, а велел последователям Христа зваться галилеянами. С той же целью – унизить христианство – поощрял он и сатирическую против него литературу, и даже сам пробовал силы на этом поприще: известные его «Кесари», произведение, в котором он осмеивает Константина Великого и идеализирует Марка Аврелия, который, как и он сам, пытался нравственно поддержать язычество, очистить его от безнравственности и суеверия. Юлиан своим примером старался подействовать на подданных своих: он вставал с раннего утра и приносил богам жертвоприношения, показывая ревность в служении им. Ревность свою он хотел сообщить и другим, и для этого лучшим средством считая уяснение внутреннего смысла язычества, дал жрецам предписание говорить в храмах нечто вроде христианских поучений. Хорошо понимая, что христианство во многом обязано своему значению нравственной, строгой жизнью членов его, он и в этом отношении старался подавать пример своим подданным. Он жил просто, целомудренно, отказываясь от всяких удобств жизни, доводя нетребовательность свою даже до излишества, не брея даже, например, бороды, не умываясь и т.д. И от других требовал он такого же образа жизни, а особенно от жрецов: он запретил им, беря пример с христиан, являться на публичные зрелища, он ввел для них посты, приказывал наподобие христианской благотворительности при церквах заводить учреждения того же характера при языческих храмах. Заметив, что для спокойствия и счастью христиан имеет большое значение очищение совести покаянием, он хотел ввести подобное нечто и у себя, в язычестве. Так он старался всеми силами унизить христианство, помогая развиваться в нем всему дурному, и поднять язычество, возвышая его нравственно, сообщая ему лучшие черты из христианской жизни. Но пример Юлиана особенно сильно показывает, что все меры оживить и воскресить язычество были тщетны и напрасны. Они даже не вызвали в языческом обществе того сочувствия, какого бы следовало от него ожидать. Только вначале указы Юлиана были встречены им с восторгом, а позже несколько первый пыл охладел и заботы императора о простоте обстановки, о воздержности в жизни вызывали повсюду насмешки. Лишь немногие благородные личности, как, например, ритор Ливаний, с радостью приветствовали каждый новый шаг Юлиана к возвеличению старой веры, но они держались вдали, чтобы не показалось, что они сочувствуют императору из низких личных расчетов, остальные же, не понимая смысла деятельности Юлиана, резко порицали его и смеялись и над его суровым образом жизни и над вопрошанием оракулов и над бесконечными жертвоприношениями, и по-прежнему оставались все теми же суеверными и неверующими язычниками. Точно также не удались и расчеты Юлиана на падение христианства; напротив того, ослабевшее было после Константина Великого, оно при нем снова воспрянуло и окрепло. Так расчеты его на ссоры между христианскими партиями оказались неверны: христиане против общего врага дружно сомкнулись и даже Афанасий, главный противник ариан, больше всех приложил старания, чтобы помирить враждовавшие партии, чтобы восстановить единство и порядок в церкви. Впрочем, Афанасий не придавал большого значения попыткам и стараниям Юлиана. Вполне уверенный в силе и несокрушимости христианства, он с чувством скептицизма глядел на совершавшееся перед его глазами и утешал учеников своих, говоря: «Не плачьте, это небольшое облачко, оно скоро пройдет». Не сбылась надежда императора и на то, что указ его, запрещавший христианам изучение литературы и философии языческой, уронить образование христиан. Христиане поняли хитрость Юлиана и приняли свои меры. Продолжая учиться по-прежнему, они вынуждены лишь были откладывать крещение до полного и всестороннего изучения языческой науки. Юлиан скоро должен был понять неудачу и непригодность своих мер, и это должно было раздражить его. Раздражение сообщило действиям его мелочный характер, выразилось затем и в жестокости. Так, не говоря уже о том, что он лично принимал участие в борьбе общественных партий, направляя свои сатиры против христиан и порицавших его действия язычников, не говоря о том мелочном, странном распоряжении, коим запрещалось название «христиан», он старался, например, привлекать христиан к язычеству обманом, приказывая то окропить тайно все съестные припасы на рынках жертвенной кровью, то заставляя солдат, при раздаче им наград бросить горсть пепла на жертвенник, где были скрыты языческие изображения. К этому же разряду его действий относится и его желание восстановить Иерусалимский храм. Восстановлением храма он хотел показать лживость как древних пророчеств (Дан.9:26–27), так и слов Самого Христа (Мф.24:2) о судьбе храма. Он опубликовал указ свой к иудеям, предлагая им собраться и восстановить храм, обещая и со своей стороны пособие им. Иудеи, для которых, казалось, исполнялась их заветная мечта, с восторгом приняли указ, собрали огромные средства, собрались в Иерусалим. Здесь под покровительством императорского чиновника приступлено было сначала к заготовлению материала, а затем и к самим работам, но дело их, как известно, не удалось, и говорят об этом не только христианские писатели, но и языческие, как например, Аммиан Марцеллиан, панегирист Юлиана. Когда стали расчищать место и приготовлять материал, произошло сильное землетрясение, поднялась буря и вихрь, и все было разбросано и размётано и много народа погибло. Вторая попытка возобновить работы окончилась еще хуже для иудеев. Землетрясение было страшнее первого, вихрь и буря были ужасны, огонь, клубами вырываясь из земли, опалял работавших, оставляя на теле и одежде их знаки креста, остатки основания прежнего храма выбрасывались наружу. Конечно, впоследствии, в XVIII веке было явлениям этим подыскано естественное, остроумное объяснение: Гиббон утверждал, что землетрясение произошло благодаря скоплению газов, наконец получивших выход; но в то время на происшедшее смотрели иначе: все были поражены ужасом, работы прекратились, император запретил упоминать об этом. Раздражаясь все более и более, Юлиан считал себя вынужденным прибегнуть к мерам кровавым. Уже и раньше, хотя он и не объявлял гонения на христиан, но другие указы его косвенным образом приводили к тому: так указы его о постройке языческих храмов на средства христиан, разрушивших их, ознаменовались такими беспорядками, что множество христиан погибло в мучениях, убиты были и некоторые епископы, например, Георгий Александрийский и даже спасший Юлиана Марк Аретузский. Император не обращал внимания на такие случаи, не наказывая виновных в беспорядках и жестокостях, говорят даже, тайно поощряя их подарками. Задумав крутые меры, он переселился в Антиохию, столицу язычества, и продолжал здесь вести свой ригористический, стоический образ жизни. Язычники и здесь смеялись над его умеренностью, над его пунктуальностью в исполнении обрядов, над его неряшливой внешностью. Появились направленные против него памфлеты. Юлиан отвечал тем же оружием: здесь написал он сатиру «Ненавистники бороды». Поводом к открытию гонения послужило такое обстоятельство. Готовясь к войне с персами, император хотел посоветоваться с оракулом и отправился в знаменитый некогда храм Аполлона в Дафне, вблизи Антиохии. Но прежнее величие Аполлона и храма его уже прошло: дороги к храму заросли, храм, оказалось, был заперт и пуст. Разгневанный император призвал жреца и спрашивал о причине запустения. Тот указал на близость христианского храма, в котором были положены мощи св. Вавилы, объясняя ею и неудачу вопрошания оракула и бедность обстановки. Юлиан велел сжечь мощи, а храм возобновить с великолепием. Но христиане сами взяли св. мощи и в торжественной процессии, при пении гимнов, понесли их в Антиохию. Гимны были направлены против язычников. «Все идолы народов ничто, – пели между прочим христиане, – да постыдятся все служащие истуканам, хвалящиеся ничтожными идолами». Этим император был приведен еще в больший гнев, и снова полилась христианская кровь, снова поднялось гонение. Юлиан потерял всякое самообладание и грозил, собираясь в поход на персов, что в случае удачного исхода, он принесет богам такие жертвы, каких еще никто никогда не приносил им. Говоря так, он разумел под жертвами христиан. Но поход не удался, на пути он нашел свою гибель. Он умер загадочным образом: выходя как-то из палатки, не во время битвы, он был насмерть поражен стрелой. Христиане объясняют смерть его по своему, видя в ней кару Божию, язычники говорят о заговоре, о мести христиан. Христианские писатели рассказывают, что умирая, Юлиан бросил к небу горсть крови своей и желчно сказал: «Ты победил, галилеянин!» Аммиан Марцеллин иначе описывать смерть Юлиана.

О Юлиане ближайшие к нему по времени историки говорили не иначе как с отвращением. В противоположность этому позднейшие, новые писатели старались возвысить его память и это по преимуществу те самые, которые пытались унизить значение Константина Великого. Но строгая историческая критика не может согласиться ни с той, ни с другой крайностью. Если жизнь и личность Юлиана заслуживает более сожаления, чем негодования, то уже во всяком случае деятельность его не может заслуживать в глазах историка превозношения и удивления. Юлиан родился слишком поздно: явился представителем старой, запоздавшей идеи, с воодушевлением старался обновить уже умершее, с фанатизмом боролся с новым, благотворным, таившем в себе задатки великой будущности. И не только положительная строгая церковно-историческая наука так должна смотреть на Юлиана, но известно, что в том же духе высказался и Штраус в своей монографии о Юлиане «Романтик на троне Кесарей». Уже одно название это определяет сущность воззрений на Юлиана либерального историка.