Русская литература XIX века. Курс лекций для бакалавриата теологии. Том 1

Лебедев Ю.В.

(54 голоса: 3.2 из 5)

Содержание Полный текст Пред. глава След. глава

Алексей Феофилактович Писемский (1821–1881)

В январе 1855 года в редакции некрасовского журнала «Современник» появился молодой писатель-костромич, который сразу же привлёк к себе внимание петербургских литераторов. «Трудно себе и представить более полный, цельный тип чрезвычайно умного и вместе оригинального провинциала, чем, тот, который явился в Петербург в образе молодого Писемского, с его крепкой, коренастой фигурой, большой головой, испытующими, наблюдательными глазами и ленивой походкой, – писал о первом впечатлении Павел Васильевич Анненков. – На всём существе его лежала печать какой-то усталости, приобретаемой в провинции… С первого взгляда на него рождалось убеждение, что он ни на волос не изменил обычной своей физиономии, не прикрасил себя никакой более или менее интересной и хорошо продуманной чертой, не принарядился морально, как это обыкновенно делают люди, впервые являющиеся перед незнакомыми лицами. Ясно делалось, что он вышел на улицы Петербурга точно таким, каким сел в экипаж, отправляясь из своего родного гнезда. Он сохранил всего себя, начиная с своего костромского акцента (“Кабинет Панава поражат меня своим великолепием”, – говорил он после свидания с щеголеватым редактором “Современника”) и кончая насмешливыми выходками по поводу столичной утончённости жизни, языка и обращения. Всё было в нём откровенно и просто. Он производил впечатление какой-то диковинки посреди Петербурга, но диковинки не простой, мимо которой проходят, бросив на неё взгляд, а такой, которая останавливает и заставляет много и долго думать о себе. Нельзя было подметить ничего вычитанного, затверженного на память, захваченного со стороны в его речах и мнениях. Все суждения принадлежали ему, природе его практического ума и не обнаруживали никакого родства с ученьями и верованиями, наиболее распространёнными между тогдашними образованными людьми… Вообще, порывшись немного в наиболее резких мнениях и идеях Писемского, которые мы обзывали сплошь парадоксами, всегда отыскивались зёрна и крохи какой-то давней, полуисчезнувшей культуры, сбережённой ещё кой-где в отрывках простым нашим народом. Самый юмор его, насмешливый тон речи, способность отыскивать быстро яркий эпитет для обозначения существенной нравственной черты в характере человека, который за ним и остаётся навсегда, и наконец слово, часто окрашенное циническим оттенком, сближало его с деревней и умственными привычками народа, в ней живущего… При виде Писемского <…> невольно возникала мысль у каждого, что перед ним стоит исторический великорусский мужик, прошедший через университет, усвоивший себе общечеловеческую цивилизацию и сохранивший многое, что отличало его до этого посвящения в европейскую науку. Можно легко представить себе, какой интерес представлял подобный тип в Петербурге».

П. В. Анненков, закоренелый западник, человек утончённой, но книжной культуры, столкнувшись с Писемским, не случайно останавливался, много и долго думая… о себе! Ему ярче, чем кому-либо другому, бросались в глаза оригинальные черты Писемского – человека и художника, черты, которых сам мемуарист был лишён. Ту же самую «почвенную» цельность Писемского остро чувствовал и другой человек из западнического лагеря, Василий Петрович Боткин. В письме к Некрасову от 27 ноября 1855 года он писал: «Мир Ермила (ироническая кличка, данная Писемскому – Ю. Л.) – курятник в сравнении с миром Тургенева; но Ермило искренно верит в свой курятник и от этого дома в нём; а Тургенев живёт словно на квартире».

На первых порах Писемский оказался в редакции «Современника» человеком желанным и долгожданным. Ведь именно в это время Некрасов закончил работу над поэмой «Саша». С горькой иронией говорил здесь Некрасов о людях, не лишенных таланта, но обладающих книжным знанием жизни:

Что ему книга последняя скажет,
То на душе его сверху и ляжет:
Верить, не верить – ему всё равно,
Лишь бы доказано было умно!

Писемский привлек Некрасова как цельный тип вышедшего из глубин народной жизни провинциала.

Детские и юношеские годы

Алексей Феофилактович Писемский родился 11 (23) марта 1821 года в селе Раменье Чухломского уезда Костромской губернии и по отцовской линии принадлежал к старинному роду бояр Писемских, издревле проживавших на реке Письме в Буйском уезде. Один из его предков, Макарий Писемский, ученик святого Сергия Радонежского, удостоился быть причисленным к лику святых, и мощи его покоятся не в Макарьевском на реке Унже монастыре, как ошибочно утверждал Писемский в своей автобиографии, а в Преображенской церкви погоста Макарьевой Пустыни в 5 верстах от села Покровского на Письме в Буйском уезде Костромской губернии. Другой пращур писателя, «дьяк Писемский», «был посылаем в качестве посла в Лондон Иоанном Грозным». Но при этом, в той же автобиографии, Писемский иронически замечал: «Вот и вся историческая слава моего рода», добавляя, что ближайшая его ветвь была совершенно захудалая. Дед писателя был безграмотным, ходил в лаптях и сам пахал землю. Отец тоже немало пережил на своём веку. «Пятнадцати лет определился он солдатом в войска, завоёвывающие Крым, делал персидскую кампанию». Лишь через 25 лет вышел он в отставку и вернулся на родину в село Данилово Буйского уезда Костромской губернии. Именно от деда и отца, равно как и от других предков своих по отцовской линии, унаследовал Алексей Феофилактович твёрдость характера, коренной народный ум, привычку воспринимать жизнь без всяких романтических прикрас и довольно крутой и своеобычный нрав.

Родня Писемского по матери была более культурной и образованной. Авдотья Алексеевна Шипова, «нервная, мечтательная, тонко-умная женщина», приходилась двоюродной сестрой другу Пушкина и Вяземского, директору Костромской гимназии и уездных училищ Юрию Никитичу Бартеневу – прототипу главного героя позднего романа Писемского «Масоны». Большое влияние на мальчика оказал и другой его двоюродный дядя по матери – Всеволод Никитич Бартенев, бывший флотский офицер, человек энциклопедических познаний. Духовный облик его нашёл отражение в романе Писемского «Люди сороковых годов» в образе Эспера Ивановича.

В семье Писемский рос любимым ребёнком, «каким-то божком для отца и матери да сверх того ещё для двух тёток», старых девиц Шиповых. «Так что между соседним дворянством говорили, – вспоминал Писемский, – что у меня не одна мать, а три». Усадьба девиц Шиповых располагалась в деревне Печуры Галичского уезда Костромской губернии. В чухломском Раменье да в галичских Печурах и протекали детские годы писателя. По случаю безвыездной деревенской жизни Алексей Феофилактович получил довольно беспорядочное домашнее образование: наставниками его были приходский дьякон и домашний учитель – «старичок, переезжавший несколько десятков лет от одного помещика к другому и переучивший, по крайней мере, поколения четыре» бедных дворян в округе.

Осенью 1834 года Писемского привезли в Кострому и определили во второй класс гимназии, где он и проучился шесть лет. Учился Писемский «понятливо и прилежно, но гораздо большую славу стяжал себе на актёрском поприще». В Костроме с помощью друзей-гимназистов он организовал любительский театр и с юношеским энтузиазмом отдался актёрскому искусству. Тогда же у Писемского пробудился и дар сочинительства: он написал романтические повести «Черкешенка» и «Чугунное кольцо», произведения слабые и, по-видимому, уничтоженные им впоследствии.

Большое влияние на гимназиста оказал учитель математики Никита Павлович Самойлович, которого в романе «Люди сороковых годов» Писемский вывел под именем Самсона Силыча Дрозденко. Это был провинциальный вольнодумец-демократ. Писемский часто бывал у него дома и ходил с ним на охоту в окрестные костромские леса, подступавшие в те времена к самому городу, слушал рассказы старшего наставника и непримиримого обличителя «преподлейшего костромского начальства» о злоупотреблениях чиновников, духовенства, о взяточничестве самого губернатора. Под влиянием учителя гимназист написал сочинение «Случайный человек», в котором обличал карьеризм и подхалимство инспектора гимназии, а однажды, когда проезжали мимо губернатор с жандармом, подговорил друзей открыть классное окно и на всю улицу крикнуть: «Воры! Воры!» Только благодаря заступничеству Н. П. Самойловича эти дерзкие шалости не закончились для Писемского исключением.

По окончании гимназии в 1840 году Писемский поступил на математический факультет Московского университета. Филологический был недоступен для будущего писателя по незнанию иностранных языков: сказывалось беспорядочное деревенское образование. Да и в Костромской гимназии древнегреческий язык, например, не изучался за неимением преподавателя. И всё же Писемский не жалел впоследствии о своём «выборе»: «Будучи фантазёром, – говорил он, – я, благодарю Бога, избрал математический факультет, который сразу же отрезвил меня и стал приучать говорить то, что сам ясно понимаешь».

В студенческие годы во время летних каникул Писемский наезжает в родные места. Неподалёку от Раменья в усадьбе Колотилово живёт известный русский поэт, современник Пушкина, Павел Александрович Катенин. Юный Писемский часто навещает маститого литератора. Здесь он получает первые уроки настоящего актёрского мастерства и искусства декламации. Подчас между собеседниками завязываются споры, чаще всего по поводу Гоголя. Катенин, будучи на закате дней своих старовером в литературе, Гоголя не любил. Писемский же относился к нему с благоговением. Колоритный образ Катенина Писемский создаёт в романе «Люди сороковых годов» под именем Александра Ивановича Коптина.

В университете Писемский увлекается не математикой, а литературой и театром. В круг его чтения входят Пушкин и Гоголь, Белинский и Жорж Санд. Романами последней он зачитывается и с энтузиазмом принимает идеи женской эмансипации. Одновременно Писемский выступает в роли своеобразного пропагандиста своих кумиров. По городу ходит слух, что в Долгоруковском переулке, в меблированных комнатах «живёт какой-то студент Московского университета, который читает своим приятелям Гоголя и читает так, как никто ещё до того времени не читывал».

Много лет спустя, когда Писемский приедет в Петербург, за ним моментально упрочится слава первоклассного чтеца. Она докатится даже до императорского дворца, и сам великий князь Константин Николаевич пожелает услышать его артистичное исполнение вместе с известным в ту пору мастером устных рассказов И. Ф. Горбуновым. Чтение состоялось на борту фрегата «Рюрик», стоявшего на защите северной столицы в начале Крымской войны 1854-55 гг. «Это было не чтение, а высокая сценическая игра; каждое лицо выходило как живое, со своим тоном, своим жестом, со своей индивидуальностью».

Костромской период жизни и творчества

В 1844 году, по окончании университета, Писемский возвращается на родину и в 1845 году определяется чиновником в Костромскую палату государственных имуществ, но в октябре 1845 года переводится в Московскую палату. В Москве он тесно сближается с редакцией журнала «Москвитянин», завязывает дружбу с А. Н. Островским. Здесь завершается работа над первым романом «Боярщина», который высоко оценивают московские литераторы и редактор «Отечественных записок» А. А. Краевский. Ободрённый успехом, Писемский решает целиком отдаться литературному творчеству, уходит со службы и переезжает на жительство в г. Галич. Здесь в 1848 году Писемский женится на дочери основателя журнала «Отечественные записки», костромича Павла Петровича Свиньина. Екатерине Павловне суждено сыграть добрую роль в литературной судьбе Писемского. Женщина терпеливая, чуткая, самоотверженная, она переписала за свою жизнь более двух третей всех его сочинений. А в трудные годы жизни, когда писательская слава изменила ему, на долю этой женщины пала нелёгкая миссия спасения мужа от мучительных переживаний и сомнений в своём литературном призвании.

Однако намерения Краевского напечатать в «Отечественных записках» роман «Боярщина» столкнулись с решительным цензурным запретом. Только небольшой рассказ Писемского «Нина» был опубликован в этом журнале. В 1848 году Писемский вынужден вновь поступить на государственную службу. Он определяется чиновником особых поручений при костромском губернаторе в качестве секретаря совещательного комитета по делам о раскольниках, а после перерыва в 1849 году – асессором Костромского губернского правления. По роду своей службы он – странник, разъезжающий по градам и весям Костромской губернии со всякого рода поручениями и с бесконечными расследованиями. Тут проходит писатель суровую школу, исподволь накапливая материал для будущих произведений. Его окружают провинциальные скептики-Печорины; его огорчают интриги, а точнее сплетни, как паутина липнущие ко всякому незаурядному человеку, живущему в провинции; его преследуют мелкие, но повседневные бесстыдства и беззакония; перед его глазами мир, где дух лишь теплится, а эгоистический инстинкт торжествует. Всё это удержит в цепкой писательской памяти будущий летописец провинциальной, губернской и уездной Руси.

Писемский участвует в культурной жизни Костромы, организует любительские спектакли вместе со своим земляком и сослуживцем А. А. Потехиным. Об их игре в водевиле «Выдавали дочку замуж», сыгранном 14 января 1853 года, рецензент «Костромских губернских ведомостей» отзывался так: «Роль Кукушкина играл А. Ф. Писемский в особенности превосходно, он совершенно понимал свою роль и выдержал её до конца… А. А. Потехин был очень хорош в роли Антона Васильевича Буланова, отверженного любовника. Мы искренне смеялись комической встрече его с Иваном Яковлевичем Кукушкиным. Антон Васильевич был потешно оригинален как в своих манерах, разговоре, страстной любви и упрёках, которыми он осыпал Ивана Яковлевича, так и в своём костюме».

В драматической сцене «Тяжба» Н. В. Гоголя, представленной в тот же вечер, пальма первенства принадлежала Потехину: «А. А. Потехин в роли секретаря Пролётова был бесподобен, и едва ли самый искусный актёр мог бы лучше выполнить типическое лицо гоголевского чиновника». А вот Писемский в роли Бурдюкова хотя и был «очень хорош», но зрители «заметили в нём некоторую преувеличенность странности степного помещика».

Разыгранная в марте того же года «Женитьба» Н. В. Гоголя, участником которой являлся весь цвет костромской интеллигенции, (А. Ф. Писемский, А. А. Потехин, граф А. Д. Толстой, М. И. Готовцева, Е. М. Писемская, Н. П. Колюпанов и другие), также вызвала восхищенные отзывы: «…Нельзя и опытному артисту вернее и лучше олицетворить этого нерешительного флегматика Подколёсина, каким представил его Писемский. Хлопотун Кочкарев (граф Толстой) был преуморителен, и с таким искусством смешил публику он и моряк Жевакин (А. А. Потехин) в первом действии, что вся публика разразилась единодушным гомерическим хохотом».

Литературную известность Писемскому приносит в эти годы повесть «Тюфяк» (1850). Сюжеты этой повести, а также романов «Боярщина» (1858), «Богатый жених» (1851), повестей «M-r Батманов» (1852), рассказов «Комик» (1851), «Фанфарон» (1854), «Старая барыня» (1857) он берёт из жизни среднего и мелкопоместного костромского дворянства. Его подход решительно отличается от Тургенева, Л. Толстого и Гончарова. Вместо поэтизации жизни дворянской усадьбы он является разрушителем поэзии «дворянских гнёзд»: ни настоящей любви, ни тёплого семейного родства, ни возвышенной дружбы – низменная проза жизни, будничной и неприглядной. Писемский намеренно снижает до уровня житейской пошлости традиционных в литературе «героев времени», «лишних людей» (Бахтиаров в «Тюфяке» – опошлившийся Печорин, Эльчанинов в «Боярщине» – сниженный рудинский тип). Не случайно Горький назвал Писемского «умным скептиком, всю жизнь издевавшимся над дворянином».

Годы службы Писемского в Костроме отмечены событием, которое останется в памяти многих поколений костромичей. Губернатором Костромы в 1852 году назначается В. Н. Муравьёв – представитель той молодой администрации, которая в конце «мрачного семилетия» начинала, по словам Писемского, «пробиваться сквозь толстую кору прежних подьяческих плутней». Именно ему костромичи обязаны знаменитой «Муравьёвкой» – одним из самых живописных уголков города. Этот склон крутой горы над Волгой был изрезан ямами и оврагами, куда сваливали мусор и где бродили коровы и рылись свиньи. Муравьёв заставил фабрикантов и купцов внести значительные пожертвования на общественные нужды и привёл в приличный вид местность близ губернаторского дворца.

Муравьёв прослужил в Костроме недолго, около года. Он представил в Петербург полную картину злоупотреблений со стороны местных властей, вымогательства и взяточничества. Но у крупных чиновников города нашлись влиятельные родственники и покровители в Петербурге. Губернатор был оклеветан и сослан в Петрозаводск.

Отзвук «муравьёвской» истории есть в самом значительном романе Писемского «Тысяча душ». По следам Муравьёва идёт в этом романе главный герой, губернатор Калинович. Как и Муравьёва, Калиновича ждёт неудача. Всесильная бюрократия выталкивает неугодного ей человека. Вместе с тем в образе Калиновича есть и автобиографические черты. Молодой чиновник, только что закончивший Московский университет, по-видимому, горячо поддерживал губернатора, который проводил «бесстрастную идею государства» и давал отпор «всем сословным и частным домогательствам». «Только одни университетские и превозносят его, – ворчат в городе враги Калиновича, – а прочие служащие стоном от него стонут». Писемский принадлежал не к «прочим», а именно к «университетским».

Не исключено, что история с Муравьёвым заронила в душу писателя сомнения в возможности добиться чего-нибудь путём честной службы. Эти сомнения укрепляло непосредственное общение Писемского с народом. Он являлся теперь перед костромским мужиком как государственное лицо и на собственном опыте убеждался, как трудно уживаются друг с другом чиновничий долг и элементарная человечность. Ему пришлось, скрепя сердце, ломать молельни раскольников сначала в селе Урени, а потом в деревне Гаврилково. С болью расскажет об этих эпизодах своей биографии Писемский в отдельных рассказах и особенно в романе «Люди сороковых годов».

С уходом Муравьёва резко обрывается его служебная карьера. Ещё в декабре 1853 года дела Писемского шли исправно. Ему предлагали в Костроме редактирование неофициальной части «Губернских ведомостей». Тогда же его повысили в чине, произвели в титулярные советники. Но вернувшись из кратковременной поездки в Петербург, Писемский понял, что его служебной деятельности в Костроме пришёл конец. Он уходит в отставку и едет в деревню.

Здесь, в чухломской глуши, «в захолустной деревушке, в тёмном и холодном флигелишке» созревают замыслы лучших произведений Писемского. А между тем интерес к его творчеству растёт. Имя его становится известным в литературном мире. Завязывается переписка с Панаевым и Некрасовым. «Современник» публикует в начале 1850-х годов его роман «Богатый жених», комедию «Раздел», рассказы «Леший» и «Фанфарон». В них поднимается ещё не освоенный литературою жизненный пласт: бьёт в глаза русская мещанская жизнь. Писемского сравнивают с Гоголем. Но в то же время замечают, что даже смех у него иной. Он грубоват, и грубоват именно потому, что более демократичен. П. В. Анненков, сравнивая юмор Писемского с весёлостью римских комедий, замечал, тем не менее, что он напоминает «наши простонародные переделки разных площадных шуток».

За чиновником Писемским укрепляется слава литератора, и жизнь в стороне от большого света начинает тяготить его. Да и время наступает другое: приближается «либеральная весна». Приходит и для Писемского пора, когда, по выражению Тургенева, «счастливых тянет в даль». В конце 1854 года он появляется в Петербурге, начинает сотрудничать с редакцией «Современника», печатает лучшие свои произведения: «Очерки из крестьянского быта», роман «Тысяча душ» и драму «Горькая судьбина».

Петербургский период жизни и творчества

Трезвый скептицизм, недоверие к высоким словам, грубоватый и солоноватый юмор, точное и бесстрастное изображение жизни без желания поучать читателя – эти черты писательского таланта Писемского определяют его неповторимый облик в кругу русских писателей-классиков. Н. С. Лесков высоко оценивал его как уникального знатока русской провинциальной жизни, но в то же время поражался односторонностью его писательского дара, сконцентрированного на изображении лишь тёмных её сторон. С нескрываемой иронией над мнительностью и скептицизмом Писемского Лесков так писал о нём: «При мне в сорок восьмой раз умирал один большой русский писатель. Он и теперь живёт, как жил после сорока семи своих прежних кончин, наблюдавшихся другими людьми и при другой обстановке.

При мне он лежал, одинок во всю ширь необъятного дивана и приготовлялся диктовать мне своё завещание, но вместо того начал браниться,

Я могу без застенчивости рассказать, как это было и к каким повело последствиям.

Смерть писателю угрожала по вине театрально-литературного комитета, который в эту пору бестрепетною рукою убивал его пьесу. Ни в одной аптеке не могло быть никакого лекарства против мучительных болей, причинённых этим авторскому здоровью.

– Душа уязвлена и все кишки попутались в утробе, – говорил страдалец, глядя на потолок гостиничного номера, и потом, переводя их на меня, он неожиданно прикрикнул:

– Что же ты молчишь, будто чёрт знает чем рот набил. Гадость какая у вас, питерцев, на сердце: никогда вы человеку утешения не скажете; хоть сейчас на ваших глазах испускай дух.

Я был первый раз при кончине этого замечательного человека и, не поняв его предсмертной истомы, сказал ему:

– Чем мне вас утешить? Скажу разве одно, что всем будет чрезвычайно прискорбно, если театрально-литературный комитет своим суровым определением прекратит драгоценную жизнь вашу, но…

– Ты недурно начал, – перебил писатель, – продолжай, пожалуйста, говорить, а я, может быть, усну.

– Извольте, – отвечал я, – итак, уверены ли вы, что вы теперь умираете?

– Уверен ли? Говорю тебе, что помираю!

– Прекрасно, – отвечаю, – но обдумали ли вы хорошенько: стоит ли это огорчение того, чтобы вы кончились?

– Разумеется, стоит; это стоит тысячу рублей, – простонал умирающий.

– Да, к сожалению, – отвечал я, – пьеса едва ли принесла бы вам более тысячи рублей и потому…

Но умирающий не дал мне окончить: он быстро приподнялся с дивана и вскричал:

– Это ещё что за гнусное рассуждение! Подари мне, пожалуйста, тысячу рублей и тогда рассуждай как знаешь.

– Да я, – говорю, – почему же обязан платить за чужой грех?

– А я за что должен терять?

– За то, что вы, зная наши театральные порядки, описали в своей пьесе всех титулованных лиц и всех их представили одно другого хуже и пошлее.

– Да-а; так вот каково ваше утешение. По-вашему небось всё надо хороших писать, а я, брат, что вижу, то и пишу, а вижу я одни гадости.

– Это у вас болезнь зрения.

– Может быть, – отвечал, совсем обозлясь, умирающий, – но только что же мне делать, когда я ни в своей, ни в твоей душе ничего, кроме мерзости, не вижу, и за то суще мне Господь Бог и поможет теперь от себя отворотиться к стене и заснуть со спокойной совестью, а завтра уехать, презирая всю мою родину и твои утешения.

И молитва страдальца была услышана: он “суще” прекрасно выспался и на другой день я проводил его на станцию; но зато самим мною овладело от его слов лютое беспокойство.

“Как, – думал я, – неужто в самом деле ни в моей, ни в его и ни в чьей иной русской душе не видать ничего, кроме дряни? Неужто всё доброе и хорошее, что когда-либо заметил художественный глаз других писателей, – одна выдумка и вздор? Это не только грустно, это страшно. Если без трёх праведных, по народному верованию, не стоит ни один город, то как же устоять целой земле с одною дрянью, которая живёт в моей и в твоей душе, мой читатель?” Мне это было ужасно и несносно, и пошёл я искать праведных…»

Однако в преддверии великих реформ «наблюдательский реализм» Писемского оказался востребованным. Опубликованные в 1856 году «Очерки из крестьянского быта» («Питерщик», «Леший», «Батька», «Плотничья артель») принесли ему славу одного из лучших писателей России. Первый из них – «Питерщик» – создан на материале чухломских впечатлений, связанных с усадьбой Раменье, а заключительный – «Плотничья артель» – сохранил следы печурских наблюдений, где располагалась усадьба тётушек писателя. Само разделение профессий в очерках жизненно, достоверно: чухломские маляры в «Питерщике», галичские плотники в «Плотничьей артели».

В рассказе Петра, непокорного печурского крестьянина, упоминаются сёла и деревни нынешнего Островского района Костромской области, воспроизводятся язык и нравы крестьянства этой местности: «Бывало и наше времечко, бывало, можо так, что молодицы в Семёновском-лапотном на базаре из-за Петрушки шлыками дирались…» Это тот самый базар в Семёновском, который полвека спустя писал Б. М. Кустодиев в своей одноимённой картине. «В Дьякове, голова, была у меня главная притона… день-то деньской, вестимо, на работе, так ночью, братец ты мой, по этой хрюминской пустыне и лупишь. Теперь, голова, днём идёшь, так боишься, чтобы на зверя не наскочить, а в те поры ни страху, ни устали!» Между Печурами и Дьяковым до недавнего времени действительно шумели леса – глухие и непроходимые. Отмечено Писемским и процветавшее в этом углу Костромского края народное колдовство. «Колдун, батюшка, у нас был в деревне Печурах <…> старик был мудрый, это что говорить! Что ведь народу к нему ездило всякого: и простого, и купечества, и господ – другой тоже с болестью, другой с порчей этой… И кто бы теперь к нему ни пришёл, сейчас ставь штоф вина, а то и разговаривать не станет: лом был такой пить, что на удивленье только!»

С редким художественным мастерством создаёт Писемский живые народные характеры, пользуясь искусством речевой индивидуализации, почти не прибегая к авторским описаниям, предпочитая форму сказа. В «Очерках из народного быта» обретают завершённую литературную форму богатые жизненные впечатления Писемского, его костромской опыт. Писатель встретил в Костромской губернии особого мужика – умного, хитрого, изворотливого, умеющего постоять за себя, знающего себе цену. Положение крестьян северных оброчных губерний отличалось от южных, барщинных, не только развитием отходничества. Оброчная система давала крестьянскому миру большую самостоятельность и независимость от воли помещика. Как писал историк русского крестьянства И. И. Игнатович, помещики нечернозёмных губерний доверяли крестьянскому миру раскладку оброчной суммы и другие вопросы внутреннего самоуправления. Община «охраняла личность крестьянина от произвола помещика. Отдельная личность здесь могла скрыться за мир».

Одним из первых в литературе Писемский показал драматические последствия социального расслоения внутри крестьянской общины и крестьянской артели, создавая колоритный образ мироеда Пузича, вызвавшего возмущение и гнев независимого и строптивого приверженца правды, плотника Петра. А. М. Горький, высоко ценивший талант Писемского, вспоминая о своих жизненных университетах, писал: «Изо всех книжных мужиков мне наибольше понравился Пётр из “Плотничьей артели”: захотелось прочитать этот рассказ моим друзьям, и я принёс книгу на ярмарку». Прослушав «Плотничью артель», молодой рабочий Фома после долгого молчания сказал: «Правильно Пётр убил подрядчика-то».

Критика сразу же увидела в Писемском «гласного из народа», схожего с ним «как по уму и таланту, так и по нравственному содержанию». «Очерки из крестьянского быта» подкупали читателей не только искусным воспроизведением севернорусского народного языка. Вместе с Некрасовым писатель впервые ввёл в литературу характерный тип ярославско-костромского мужика, промысловика-отходника с независимым складом ума, с обострённым чувством собственного достоинства. От Некрасова и Писемского, собственно, и пошло знаменитое «начало перемены» в изображении народной жизни, о котором значительно позднее заговорил Чернышевский, опираясь на рассказы из народного быта Николая Успенского. Суровая правда «без всяких прикрас» в подходе к освещению народной темы у Писемского предвосхищала литературу о народе, созданную позднее разночинцами-шестидесятниками.

В 1856 году по заданию Морского министерства Писемский отправляется в литературно-этнографическую экспедицию на Нижнюю Волгу, в Астрахань. Появляется цикл «Путевые очерки» («Астрахань», «Бирючья коса», «Баку», «Ток-Карагандинский полуостров и Тюленьи острова», «Татары», «Астраханские армяне», «Калмыки»). По возвращении из экспедиции писатель уходит в отставку со службы в Департаменте уделов и решает целиком посвятить себя литературному творчеству.

В начале 1860-х годов горячо обсуждался вопрос о возможности существования драмы на почве русского народного быта. В романе Н. С. Лескова «Некуда» один из героев утверждал, что у русского народа «нет своей драмы, да и быть не может: у него есть уголовные дела, но уж никак не драма». – «А я вам докажу, – запальчиво возражал ему другой, – что она есть, и она у каждого народа своя, со своим складом. Возьмите “Горькую судьбину” Писемского и “Грозу” Островского».

Именно Писемский вслед за А. Н. Потехиным открыл «Горькой судьбиной» новую страницу в истории русского драматического искусства. Он показал, что сильные характеры, трагические страсти существуют не только в культурном слое общества, но и в крестьянском быту. И как всегда, фактической основой пьесы Писемского оказалась костромская жизнь: дела, разбиравшиеся в Чухломском уездном суде. Как показал краевед-галичанин В. В. Касторский, это были два случая, которые произошли в усадьбе Селиваново Чухломского уезда.

«Горькая судьбина» захватывает эпохальный конфликт трагического накала – распад традиционных социальных связей в русской деревне и рождение в процессе этого распада сильного народного характера, грозовой, бунтующей народной души. В центре драмы – волевой и независимый характер крепостного мужика-отходника Анания Яковлева, который уже не хочет мириться с помещичьей властью. Возвращаясь в деревню с отхожего промысла, герой узнаёт об измене жены, полюбившей барина и прижившей от него ребёнка. Ананий находит в себе силы простить Лизавету и покрыть её грех. Но в душу его закрадываются сомнения. Он чувствует, что Лизавета полюбила барина не как господина, не по принуждению, а как человека. И это обстоятельство вдвойне оскорбляет его.

Необычен в драме и характер помещика Чеглова-Соковина, деликатного и слабого, сомневающегося в своём праве распоряжаться судьбою крестьян, готового забыть о социальном неравенстве и решить спор с Ананием в «честном поединке». Но это лишь усугубляет драматизм ситуации. Ананий не понимает такого барина, не верит в его искренность, подозревает в его странном поведении очередную господскую хитрость, а дворянин тщетно пытается перевести свои отношения с Ананием в русло общественного равенства и чисто человеческих отношений. И барин, и мужик переросли духовно крепостнические порядки, унижающие достоинство человека. Но инерция крепостных отношений настолько велика, что конфликт между героями, вопреки их воле и личным желаниям, постоянно сползает в традиционное русло, ожесточая участников драмы и подталкивая действие к трагической развязке. Провоцируют катастрофу и окружающие героев люди (бурмистр Калистрат, уездный предводитель дворянства, деревенские соседи), которые судят и оценивают поведение героев в духе традиционной сословной морали. На сцену выступает, следовательно, известный строй жизни, как стихийная сила, независимая от личностей. Пытаясь опереться на «закон», на освящённое патриархальной нравственностью право главы семьи, Ананий втайне надеется, что его Лизавета образумится и, может быть, полюбит его. Но Лизавета тоже принадлежит к числу «новых» крестьянских характеров. Отданная по старому обычаю за нелюбимого человека, она не переносит своего подневольного существования, рождающего в ней глухую ненависть к Ананию, и «образумиться» не может.

В припадке отчаяния и ревности Ананий теряет контроль над собой и совершает бессмысленное убийство ребёнка. В следующей затем сцене раскаяния душевно прозревает Лизавета, которая, наконец, поняла, сколь глубоко любил её муж. Ананий Яковлев, совершивший преступление, как православный христианин приходит к покаянию, к готовности страданием искупить свою вину. И. А. Гончаров писал об этой драме П. В. Анненкову: «Силы и натуры пропасть: сцены между бабами, разговор мужиков – всё это так живо и верно, что лучше из этого быта ничего не было». Нравственное торжество остаётся в драме Писемского за крестьянским героем, личностью сильной и в любви, и в бунте, и в покаянии.

«Горькая судьбина» была закончена 19 августа 1859 года и опубликована в ноябрьском номере журнала «Библиотека для чтения». Одновременно с «Грозой» А. Н. Островского ей была присуждена большая Уваровская премия, как выдающемуся произведению отечественного драматургического искусства. Но разрешение на театральную постановку Писемский с трудом получил лишь в 1863 году: «Горькая судьбина» допускалась только на сцены столичных императорских театров. В репертуары провинциальных театров доступ ей был закрыт вплоть до революции 1905 года.

К драматургии Писемский обращался на протяжении всего творчества: «Ипохондрик» (1852), «Раздел» (1853), драматическая дилогия «Бывые соколы» (1864) и «Птенцы последнего слёта» (1865), политическая драма «Бойцы и выжидатели» (1864), исторические драмы «Самоуправцы» (1865), «Поручик Гладков» (1867), «Милославские и Нарышкины» (1867), обличение буржуазного хищничества в пьесах 1870-х гг. «Ваал» (1873), «Хищники» (1873), «Просвещённое время» (1875), «Финансовый гений» (1876).

Итогом первого периода творчества Писемского является его роман «Тысяча душ» (1858), в котором нашли богатое отражение впечатления государственной службы писателя в Костроме, многие события и реалии костромской жизни конца 1840-х – начала 1850-х гг. В главном герое романа Калиновиче, совершающем стремительную чиновничью карьеру и не брезгующем ради неё никакими нравственными запретами, писатель показал «убыль сердца» и прагматизм человека нового времени. «И поверьте мне, – говорит в романе герой, выражающий авторскую точку зрения, – бесплодно проживает ваше поколение, потому что оно окончательно утратило романтизм… Я с ужасом смотрю на современную молодёжь… что же, наконец, составляет для них смысл в жизни? Деньги и разврат!»

Роман имел шумный успех и был переведён на европейские языки ещё при жизни писателя. В творчестве Писемского он знаменовал поворот от критики романтического идеализма – к обличению буржуазного делячества. «Сначала я обличал глупость, предрассудочность, невежество, смеялся над детским романтизмом и пустозвонными фразами, боролся против крепостного права, преследовал чиновничьи злоупотребления, обрисовал цветки нашего нигилизма… и в конце концов принялся за сильнейшего, может быть, врага человеческого, за Ваала и за поклонение Золотому тельцу…»

После публикации «Очерков из народного быта», «Горькой судьбины» и романа «Тысяча душ» имя Писемского «было окружено почётом и всеобщим интересом, – вспоминал один из его современников, – на страницах самых строгих журналов оно блистало рядом с именем Тургенева, и критики затруднялись решить, какое из них звезда первой и второй величины. Но это были мимолётные и невозвратные дни. Немногие годы популярности и почётной известности скоро и бесследно потонули в потоке тягостных лет вражды, насмешек и даже презрения».

В 1861 году в литературной судьбе Писемского случился драматический перелом. К этому времени в русском обществе наметилось чёткое идейное размежевание, и началась открытая общественная борьба. От писателя потребовался выбор позиции, подкреплённый не только непосредственным знанием жизни, но и всем многообразием философских, эстетических, идеологических теорий, всем богатством культурного развития. Писемский же, по точному наблюдению одного из старых исследователей его творчества, «принёс с собой в столицу настроение чутко недоверчивого провинциала, не желающего пристать к какой-либо определённой группе, а пытливо и себе на уме подмечающего слабости и односторонности таких групп».

Писемский явил в Петербурге «цельный тип русского человека и писателя» – «здравый практический смысл в противовес теориям и даже нередко научным идеям, могучее национальное чувство, проникнутое стихийным недоверием и подчас даже враждой к произведениям и результатам чужой культуры». Этот тип – «прямое наследство московской Руси. <…> Протопоп Аввакум не только один из замечательнейших воителей раскола, он типичнейший русский человек старой Москвы. И аввакумовская натура, её национальный склад не мог, разумеется, выветриться под какими бы то ни было внешними влияниями: иначе дёшево бы стоило вообще русское племя! Эта натура пережила и петровскую реформу, и всевозможные европейские наслоения в русском обществе, живёт она до сих пор. Только из области религии и житейских отношений она перешла в художественную литературу и светскую мысль».

В условиях открытой общественной борьбы и противостояния взгляд провинциального скептика на борьбу столичных «умников» стал нетерпим как для «левых», так и для «правых» сил в русском обществе, с ним уже не хотели мириться, а Писемский, как чаще всего бывает в таких случаях с людьми его склада, шёл напролом, навстречу трудной своей судьбе.

Именно теперь он взял на себя рискованное бремя – стал редактором журнала «Библиотека для чтения». И когда в декабрьской книжке этого журнала он напечатал в 1861 году злополучный фельетон за подписью «Старая фельетонная кляча Никита Безрылов», в обществе поднялась целая буря. На первый взгляд, фельетон достаточно безобиден. Никита Безрылов посмеялся в нём над вводимым в воскресных школах обращением с учениками на «вы», коснулся курьёзных последствий женской эмансипации, высмеял модные тогда литературные вечера, не пощадив, кстати, и себя самого в числе их участников, сделал иронические выпады в адрес журналов «Искра» и «Современник». Но пошутил он явно не к месту и не ко времени. Этого-то «безрыловского» шутовства ему и не простили современные «прогрессисты». С оскорбительной бранью выступил журнал «Искра», «Искру» поддержал «Современник»… Редактор «Искры» В. С. Курочкин вызывал писателя на дуэль… Обескураженный Писемский уезжает за границу, безуспешно ищет понимания и защиты от «желчевиков» у Герцена, с которым встречается в Лондоне…

К этому времени случается ещё одно событие, окончательно подорвавшее его литературную репутацию. Писатель, знавший характер русского мужика из первых рук, считал умозрительными и утопическими надежды революционеров-демократов на крестьянскую революцию, Ход реформы 1861 года ещё более укрепил его в правоте своих воззрений. В письме от 24 марта 1861 года он сообщал Тургеневу: «…Хочу уж отправиться в деревню составлять в своём именьишке и в имении тётки уставные грамоты. Не знаю как в деревне, но здесь народ принял объявление о свободе самым равнодушным образом: я это знал наперёд, тех нравственных привилегий, которые он тут получил, он ещё не понимает и не оценивает, а что в материальном отношении его положение весьма мало улучшилось, а в других местах ещё ухудшилось, – это он видит хорошо».

В июле 1861 года Писемский обращался к Тургеневу в Париж уже из Печур: «Более месяца, как я в деревне, поехал отдохнуть, успокоиться, поработать, а между тем… отовсюду окружающий вас крестьянский вопрос, по милости которого из русского человека так и лезут разного рода таящиеся в нём мерзости, как-то: тупость, мелкое своекорыстие, подлое вольничанье, когда узду несколько поотпустили, а с другой – злящаяся, но уже беззубая власть – словом, каждый день самые отвратительные и возмутительные сцены».

Визит Писемского в Печуры и Раменье летом 1861 года явился важной вехой в его творческой биографии. Здесь, судя по письмам к Тургеневу, он впервые на собственном опыте ощутил драматические последствия первых шагов реформы «сверху». Крестьянские эпизоды романа «Взбаламученное море» (1863) создавались по следам костромских – печурских и раменских впечатлений. Любопытны тут и биографические параллели. Главный герой романа, дворянин Бакланов, отправляется из Петербурга в провинциальную глушь, в имение тётки, подписывать уставные грамоты: «Почтенная девица сия, как только был получен первый манифест об освобождении крестьян, захирела и померла: “Я родилась и умру госпожой своих людей!” – были почти последние её слова перед смертью».

В романе даётся широкая панорама русской жизни 1850–60-х гг. от столиц до провинциальных глубин. Верный принципам своего реализма, Писемский не стремится поучать читателей: «мы имеем совершенно иную (чтобы не сказать: высшую) цель и желаем гораздо большего: пусть будущий историк со вниманием и доверием прочтёт наше сказание: мы представляем ему верную, хотя и не полную картину нравов нашего времени, и если в ней не отразилась вся Россия, то зато тщательно собрана вся её ложь». Скептический взгляд Писемского на ход и результаты великой реформы связан с осознанием незрелости русского общества, «не привыкшего к самомышлению»: «после рабского повиновения властям» – такое же рабское, «насильственное и безотчётное подчинение модным идейкам».

Главный герой, дворянин и либерал Бакланов, – «представитель того разряда людей, которые до 1855 года замирали от восторга в итальянской опере и считали, что это высшая точка человеческого назначения их на земле, а потом сейчас же стали, с увлечением и верою школьников, читать потихоньку “Колокол”. Внутри, в душе у этих господ <…> никакого самоделания, но зато натираться чем вам угодно снаружи – величайшая способность!»

Впервые в русской литературе, предвосхищая «Бесов» Достоевского, Писемский показывает генетическую связь русского либерализма с нигилизмом, «отцов» с «детьми». Либерал Варегин говорит о нигилистах: «…Они плоть от плоти нашей, кость от костей наших. То, что мы делали крадучись, чему тихонько симпатизировали, они возвели в принцип, в систему; это наши собственные семена, только распустившиеся в букет».

Крестьянские эпизоды романа призваны подчеркнуть всю иллюзорность «революционных доктринёров» и «либеральных фразёров» в их суждениях о революционных социалистических инстинктах русского мужика. Писемский, по словам П. В. Анненкова, «не оказывал ни малейшего признака сентиментальных отношений к народу, какие окрашивали тогда все беседы о предстоящей реформе», «был совершенно свободен от розовых надежд, которые возлагали на освобождение крестьянского населения, не доверял обещаниям множества благ, имеющих произойти от одного “свободного труда”, и не приходил в восторг при мысли, что с эмансипацией прибывает на Руси несколько миллионов полноправных граждан и собственников».

В главе «Бунт» крестьяне отказываются подчиняться новым господам: «Госпожа померла, значит, мы и вольные; другой господин жив – властвуй, а умер – тоже ослобождаются… Молодые пускай сами себе наживают. Как же ты иначе-то волю-то сделаешь?». Затем происходит подавление «бунта» воинской командой: «Солдаты сомкнулись, человек двадцать мужиков остались у них в цепи. Один молодой парень хотел было выскочить из неё, солдат ткнул ему прикладом в лицо… «Ну, черти, дьяволы! Становитесь на колени!» – вскрикнул старик и сам стал на колени, за ним стали несколько мужиков».

«А ведь есть господа, – говорит мировой посредник Варегин, – которые радуются этой бестолочи… Готовы даже подстрекать на неё народ… Движение здорового общественного организма в этом видят… Не подлость ли, я вас спрашиваю, кровью этих детей омывать свои безумные фантазии!..»

Подобно Тургеневу, Писемский считал, что русская жизнь в пореформенное время вступила в долгую полосу разложения и внутреннего брожения: «Всё это ещё не устоялось и бродит!.. Не мы виноваты, что в быту нашем много грубости и чувственности, что так называемая образованная толпа привыкла говорить фразы, привыкла или ничего не делать, или делать вздор, что, не ценя и не прислушиваясь к нашей главной народной силе, здравому смыслу, она кидается на первый фосфорический свет, где бы и откуда бы ни мелькнул он, и детски верит, что в нём вся сила и спасение!»

Призывая читателей к здравому смыслу, Писемский стремился предостеречь русское общество от опрометчивых шагов и резких движений. Реформа, по его мнению, лишь приоткрыла путь к долговременному и неспешному развитию, к терпеливому созидательному труду всех сословий русского общества на благо родной земли.

Роман «Взбаламученное море» – незаурядное произведение русской классической прозы – не получил должной оценки, к нему относились с предубеждением, так как одновременно с широкой панорамой русской жизни за несколько десятилетий, с правдивым освещением существенных сторон народного быта, Писемский пародийно изображает русскую революционную эмиграцию и столичных «нигилистов». Именно эта сторона романа, опубликованного в журнале Каткова «Русский вестник» в 1863 году, вызвала гневное осуждение революционно настроенной молодёжи России. Авторитет Писемского как человека и писателя был окончательно поколеблен в среде русских читателей.

Судьба Писемского не является исключительной: многих захлестнул тогда бурный поток общественной жизни 1860-х годов. Н. С. Лесков, художнике щё более одарённый и самобытный, испытал то же самое. Да что там Лесков! И. С. Тургенев после выхода в свет «Отцов и детей» пережил столь тяжёлую драму разрыва с читателями, что даже хотел навсегда оставить литературное творчество. Однако сейчас настаёт время для беспристрастной оценки этих писателей, оценки спокойной и объективной. Характерно, что И. С. Тургенев и писатели его круга высоко оценили этот роман Писемского за широту эпического охвата русской жизни от столиц до провинциальных глубин, за верную передачу драматических процессов в русском обществе первых лет пореформенного периода. Мотивы «Взбаламученного моря» Тургенев широко использовал в своём романе «Дым» (1867).

Московский период жизни и творчества

Огорчённый неудачами, Писемский оставляет редактирование журнала «Библиотека для чтения», навсегда покидает Петербург и переезжает в Москву. В цикле рассказов «Русские лгуны» (1865) писатель так формулирует свой замысел: «Прислушиваясь со вниманием к тем темам, на которые известная страна в известную эпоху лжёт и фантазирует, почти безошибочно можно определить степень умственного, нравственного и даже политического развития этой страны». Но, столкнувшись с цензурными препятствиями, писатель не сумел реализовать этот самобытный и дерзкий замысел до конца.

В романе «Люди сороковых годов» («Заря», 1869, № 1–9) писатель раскрывает историю жизни «обыкновенного» человека, сформированного «замечательным десятилетием» 1840-х годов. Роман автобиографичен вплоть до мельчайших деталей и подробностей. В нём нашли отражение детские и юношеские годы писателя, время учёбы в Костромской гимназии и Московском университете, служба в Костроме. Судьба героя раскрывается на широком фоне общественной жизни столиц и провинции. В полемике с революционерами и либералами-западниками главный герой романа Вихров так формулирует свой взгляд на Россию: «Гений нашего народа <…>выразился <…> в необыкновенно здравом уме – и вследствие этого в сильной устойчивости; в нас нет ни французской галантерейности, ни глубокомыслия немецкого, ни предприимчивости английской, но мы очень благоразумны и рассудительны: нас ничем нельзя очень порадовать, но зато ничем и не запугаешь. Мы строим наше государство медленно, но из хорошего материала; удерживаем только настоящее, и всё ложное и фальшивое выкидываем. Что наш аристократизм и демократизм совершенно миражные всё явления, в этом сомневаться нечего; сколько вот я ни ездил по России и ни прислушивался к коренным и любимым понятиям народа, по моему мнению, в ней не должно быть никакого деления на сословия – и она должна быть, если можно так выразиться, по преимуществу, государством хоровым, где каждый бы пел во весь свой полный, естественный голос, и в совокупности выходило бы всё это согласно… Этому свойству русского народа мы видим беспрестанное подтверждение в жизни: у нас есть хоровые песни, хоровые пляски, хоровые гулянья… У нас нет, например, единичных хороших голосов, но зато у нас хор русской оперы, я думаю, лучший в мире. …Ты смотри: через всю нашу историю у нас не только что нет резко и долго стоявших на виду личностей, но даже партии долго властвующей; как которая заберёт очень уж силу и начнёт самовластвовать, так народ и отвернётся от неё, потому что всякий пой в свой голос и других не перекрикивай!».

В идеалах революционной партии Писемский по-прежнему видит нечто выморочное и в русских условиях обречённое на погибель. Такова Елена Жиглинская, главная героиня романа «В водовороте» (1871), девушка субъективно сильная, честная, остро воспринимающая социальные беды, но бесплодно-разрушительная в своём нигилизме, да ещё и обвиняющая в своей беспочвенности Россию, которую она глубоко ненавидит.

Князь Григоров, типичный русский либерал, переживший страстное увлечение не только Еленой, но и её идеалами, в финале романа бросает героине упрёк: «Я родился на свет, облагодетельствованный настоящим порядком вещей, но я из этого порядка не извлёк для себя никакой личной выгоды: я не служил, я крестов и чинов никаких от правительства не получал, состояния себе не скапливал, а напротив – делил его и буду ещё делить между многими, как умею… Но чтобы космополитом окончательным сделаться и восторгаться тем, как разные западные господа придут и будут душить и губить моё отечество, это… извините!.. Я, не стыдясь и не скрываясь, говорю: “Я – русский человек с головы до ног, и никто не смеет во мне тронуть этого чувства моего: я его не принесу в жертву ни для каких высших благ человечества!”». Трагический финал романа – смерть Елены, самоубийство Григорова – призван показать, по мнению автора, беспочвенность и бесплодность как нигилизма, так и российского либерализма.

Роман «В водовороте» принадлежит к числу наиболее удачных в художественном отношении произведений Писемского, отмеченных строгостью композиционной формы, тонким психологизмом в разработке любовной драмы героев. «Не мне бы писать Вам похвальные листы и давать “книги в руки”, но по нетерпячести своей не могу не крикнуть Вам, что Вы богатырь! – восторженно откликнулся на роман Н. С. Лесков. – Помимо мастерства, Вы никогда не достигали такой силы в работе. Это всё из матёрой бронзы; этому всему века не будет!»

Постепенно в центре внимания Писемского оказывается не средний человек, а окрылённый романтик, вступающий в неравную борьбу с обществом за свой идеал, сталкивающийся с непреодолимыми нравами века сего, века наживы, корысти, бесстыдства и бездуховности. В романе «Мещане» (1877) главный герой, дворянин Бегушев, восклицает: «Бога на землю!.. Путь сойдёт снова Христос и обновит души, а иначе в человеке всё порядочное исчахнет и издохнет от смрада ваших материальных благ». Бегушев убеждён, что современные «дрянные люди суть продукт капитала, самой пагубной силы настоящего времени; что существовавшее некогда рыцарство по своему деспотизму ничто в сравнении с капиталом».

В романе представлена удручающая картина падения нравов в русском обществе эпохи первоначального накопления. Особо подчёркивается разрушительная роль продажной журналистики, «всё разъедающей и всё опошляющей»: «она загрызла искусства», «она поразила науку, стремясь к мерзейшей популярности; она пугает правительство, сбивает с толку дипломатию». Общество дельцов извратило всё, даже саму религию: оно «признаёт религию только с формальной и утилитарной стороны, а это… хуже даже, чем безверие нигилистов: те, по крайней мере, веруют в самый принцип безверия».

«Чтение “Мещан”, – откликнулся на роман Тургенев, – доставило мне много удовольствия – хотя, конечно, поставить этот роман на одну высоту с “Тысячью душ”, “Взбаламученным морем” и другими вашими крупными вещами нельзя; но вы сохранили ту силу, жизненность и правдивость таланта, которые особенно свойственны вам и составляют вашу литературную физиономию. Виден мастер, хоть и несколько усталый, думая о котором, всё ещё хочется повторить: “Вы, нынешние, нут-ка!”».

Замысел последнего романа «Масоны» (1880) возник из оппозиции писателя к современности, к власти «денежного мешка». О времени 1820-30-х гг. он писал: «… А всё-таки это время было лучше нашего: оно было и умнее, и честнее, и, пожалуй, образованнее». «Время, взятое мною, весьма любопытно. Я масонов лично знал ещё в моей юности и знал их, конечно, с чисто внешней стороны, а теперь, войдя в их внутренний мир, убеждаюсь, что по большей части это были весьма просвещённые и честные люди и в нравственном отношении стоявшие гораздо выше так называемых тогда вольтерьянцев, которые были просто грубые развратники».

Не только личные воспоминания о Ю. Н. Бартеневе и его окружении послужили Писемскому основой для этого романа. Писатель изучал материалы о русском масонстве, появившиеся в свет в 1860–70-е годы. В романе дана краткая история масонства, не без авторской иронии описаны основные его обряды, но в центре внимания писателя оказалось другое: общественная деятельность русских масонов начала ХIХ века и национальное своеобразие их учения.

Главный герой Марфин говорит: «Я называю русскими мартинистами тех, кои, будучи православными, исповедуют мистицизм, и не по Бему, а по правилам и житию отцов нашей Церкви, по правилам аскетов». Именно связь с основателями нашего пустынножительства Нилом Сорским и заволжскими старцами приводила масонов первого поколения к проповеди близких русскому православному сознанию идей нестяжательства, «умного делания», оберегала от ухода в бесплодный мистицизм и открывала перед некоторыми из них путь возвращения в лоно православной церковности.

В 1785 году императрица Екатерина II, относившаяся к масонству подозрительно, поручила митрополиту Платону испытать Н. И. Новикова в Законе Божием. Митрополит, после длительной с ним беседы, отвечал императрице так: «Молю всещедрого Бога, чтобы не только в словесной пастве, Богом и тобою, всемилостивейшая государыня, мне вверенной, но и во всём мире были христиане таковые, как Новиков».

Вместе с тем Писемский не идеализирует масонство как общественное явление и не скрывает, что в обличии масонском скрывались и космополитизм, и карьеризм, и равнодушие к судьбам народа и отечества. Марфин и Сверстов изображаются в романе как исключения, как совестливое масонское меньшинство. А рядом с ними – масоны-стяжатели и карьеристы, вроде губернского предводителя Крапчика, или равнодушные к злу и неправде мистики вроде князя Голицына, директора института слепых Пилецкого, московского почт-директора Булгакова (в романе Углаков).

Измученный одинокой и бессильной борьбой против презренного торгашества, Марфин с горестью предсказывает, «что у нас не Христос выгонит из храма мытарей, а мытари выгонят рыбарей, что масонство на долгие годы должно умереть, и воссияет во всём своём величии откупщическая и кабацкая сила». «Правительство у нас подобных людей не преследует», и одна надежда остаётся у героев романа: они «сами потонут в омуте собственной мерзости».

«Масоны» оказались последним романом писателя. 19 января 1875 на заседании Общества любителей российской словесности проходило чествование Писемского в связи с 25-летием его литературной деятельности. В речи, произнесённой на этом юбилейном празднике, он дал следующую характеристику своего творческого наследия: «Сознавая всю слабость и недостаточность моих трудов, я считаю себя вправе сказать только то, что я никогда в них не становился ни под чьё чужое знамя. Худо ли, хорошо ли, но я всегда писал то, что думал и чувствовал. Единственною путеводною звездою во всех трудах моих было желание сказать стране моей, по крайнему разумению, хотя, может быть, и несколько суровую, но всё-таки правду про неё самоё».

Вопросы и задания

1. Чем привлёк Писемский столичных литераторов?

2. Покажите, как формировался в Писемском цельный тип вышедшего из глубин народной жизни провинциала.

3. Дайте характеристику костромского периода жизни и творчества Писемского и его отражения в романе «Тысяча душ».

4. Объясните причины успеха «Очерков из крестьянского быта».

5. В чём заключается художественное своеобразие драмы «Горькая судьбина»?

6. Раскройте причины конфликта Писемского с радикалами «Современника» и покажите своеобразие антинигилистического романа «Взбаламученное море»?

7. Какова автобиографическая основа романа Писемского «Люди сороковых годов»?

8. Дайте характеристику проблематики и художественного своеобразия романа Писемского «В водовороте»?

9. Почему дворянин Бегушев восклицает в романе Писемского «Мещане»: «Бога на землю!.. Путь сойдёт снова Христос и обновит души, а иначе в человеке всё порядочное исчахнет и издохнет от смрада ваших материальных благ»?

10. Как объяснить, что замысел последнего романа Писемского «Масоны» (1880) вырос из оппозиции писателя к современности, к власти «денежного мешка»?

Пред. страница К оглавлению След. страница

История, Дореволюционная проза

Комментировать

Отменить ответ

1 Комментарий

Сергей, 16.07.2025

Прапрадед Ф.Тютчева по матери — Борис Иванович (Екатерина — Лев — Василий — Борис). А, стало быть, его родные братья — тоже Ивановичи. А Петр Андреевич — это дядя Бориса Ивановича, родной брат его отца, Ивана Андреевича. Внук Петра Андреевича, Андрей Иванович,- прапрадед Л.Н.Толстого. Т.е. Тютчев и Толстой — из разных поколений.
Ответить »