Преподобномученик Фео́дор (Богоявленский), иеромонах
Дни памяти
9 февраля (переходящая) - Собор новомучеников и исповедников Церкви Русской
1 сентября (переходящая) - Собор Московских святых
15 сентября (переходящая) - Собор Саратовских святых
Житие
Преподобномученик Феодор (в миру Олег Павлович Богоявленский) родился 26 декабря 1905 года в Тегеране в благочестивой семье русского консула в Персии Павла Георгиевича Богоявленского. 19 января 1911 года Павел Георгиевич был убит персами, и его жена Ольга Петровна с тремя малыми детьми вернулась в Санкт-Петербург. Семья жила на пенсию, получаемую от правительства; жили хотя и не богато, но в достатке. Олег в это время учился в ремесленном училище. После революции семья осталась без средств к существованию. Ольга Петровна была пианисткой и некоторое время зарабатывала на жизнь уроками музыки. Но когда в Петрограде начался голод, она лишилась уроков. Выйти из этого бедственного положения им помог брат Ольги Петровны, профессор Александр Петрович Нечаев. В 1920 году ему предложили занять должность ректора института в Саратове, куда он взял и семью сестры. В 1921 году голод начался и в Саратове, и Ольга Петровна поменяла все свои вещи на ржаную муку. Олегу удалось поступить на работу, и он стал получать паек, что явилось значительной поддержкой для семьи. Но это продолжалось недолго, он заболел суставным ревматизмом, и работу пришлось оставить. Это было время, когда голод в Саратове достиг разгара, и на улицах валялись трупы умерших.
В 1921 году Александра Петровича перевели в Москву, а семья Ольги Петровны еще некоторое время оставалась в Саратове, где существовала на скудный паек, получаемый ею за преподавание музыки в школе, который состоял из небольшого количества растительного масла, большей частью льняного, конины и патоки вместо сахара.
В 1922 году по приглашению Александра Петровича они выехали в Москву, и Ольга Петровна устроилась преподавательницей музыки в средней школе. Они получили комнату. Посреди комнаты стояла печка-времянка. Жили более чем скромно. Белый хлеб был только по праздникам, и часто приходилось ходить обедать к дяде-профессору. По приезде в Москву Олег окончил курсы по подготовке в высшее учебное заведение и в 1923 году поступил на медицинский факультет Московского университета. В это время в университете был организован литературно-философский кружок, в котором Олег принял деятельное участие. Но занятий в университете и литературном кружке оказалось для него недостаточно, он искал, чем послужить людям, и стал принимать самое активное участие в борьбе с беспризорностью. Ольга Петровна очень беспокоилась за него, но, будучи сама человеком глубоко религиозным, не могла противиться христианскому подвигу сына. Она воспитывала детей в покорности воле Божией. «Что бы ни случилось, — говорила она детям, — никогда не забывайте, что на все воля Божия». С детства она приучила их ходить в храм. Переехав в Москву, они стали прихожанами храма Грузинской иконы Божией Матери, настоятелем которого был священник Сергий Голощапов, человек высокообразованный и прекрасный проповедник. Олег с сестрой Ольгой пели на клиросе, а младший брат Георгий был в храме чтецом и прислуживал в алтаре. Основную часть прихожан составляла молодежь. Свечного ящика в храме не было, свечи раздавались бесплатно. С тарелками для сбора пожертвований по храму не ходили, но у дверей при входе стояла большая кружка, куда верующие могли опустить свою лепту. Богослужения совершались истово и строго по уставу. После праздничных всенощных отец Сергий объяснял тексты Священного Писания, смысл праздников и богослужения. После праздничной литургии устраивалась общая трапеза.
В 1926 году Ольга Петровна тяжело заболела. Олегу пришлось уйти с 4-го курса университета и поступить на работу делопроизводителем в Народный Комиссариат Просвещения. В 1927 году Ольга Петровна скончалась. В том же году Олега взяли на военную службу. Он был зачислен в полк связи. Служа в армии, Олег не скрывал своей веры и христианских убеждений и всегда, прежде чем сесть за стол, про себя молился, а затем крестился. Это было замечено начальством, и его посадили на пять суток на гауптвахту.
Оканчивал Олег службу в санитарном отделе Московского военного округа. По возвращении из армии Олег стал посещать Высокопетровский монастырь, настоятелем которого был в то время архиепископ Варфоломей (Ремов). Владыка благословил Олега обращаться для руководства в духовной жизни к архимандриту Никите (Курочкину), насельнику Зосимовой пустыни, человеку, приобретшему долгим подвигом истинное смирение и любовь к людям. Летом 1929 года храм в Петровском монастыре был закрыт и монахи перешли в храм преподобного Сергия на Большой Дмитровке. С переходом в приходской храм монашеской братии богослужения в нем стали совершаться по монастырскому уставу. Здесь Олег принял твердое решение — всю жизнь свою посвятить только Господу, не разделяя и не смешивая своих душевных устремлений ни с чем земным, встать на путь монашеского подвига и идти по нему до самой смерти. Грозным предупреждением звучали в его душе слова Господни: никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия (Лк.9,62).
4 ноября 1930 года Олег принял монашеский постриг с именем Феодор в честь преподобного Феодора Студита и был рукоположен в сан иеродиакона ко храму преподобного Сергия. В это время он жил в маленькой комнатке на колокольне. В 1933 году художником Павлом Кориным с него был написан портрет — эскиз к картине «Русь уходящая», названный им «Молодой монах». Приняв монашеский постриг, он всей душой устремился ко Христу и подвижнической жизни и, воспринимая отношения с приходской общиной и знакомыми как имеющие в значительной степени человеческий, пристрастный характер, постарался отстраниться от них; не нарушая заповедей Христовых, он стремился отсечь то, что было всего лишь душевным и земным, что было утешительно, но не вечно. Живя среди города и людей, он ушел как бы во внутреннюю пустыню... чтобы, закалившись в подвигах самоограничения, вернуться в мир мужественным воином Христовым и уже тогда послужить всякому ближнему — и любящему, и ненавидящему, и равнодушному. Такое его умонастроение породило некоторое непонимание между ним и близкими друзьями.
Среди братии Высокопетровского монастыря был в то время молодой архимандрит Алексей (Сергеев). Он не любил монашеского образа жизни и не стремился к духовному подвигу. ОГПУ предложило ему сотрудничество, на что он дал согласие и стал время от времени составлять списки прихожан и монахов и сообщать о них сведения, необходимые для их ареста. Все в монастыре, а также близкие к монастырю прихожане знали о его зловещей роли и сторонились его. В начале 1933 года архимандрит Алексей подал в ОГПУ сведения о том, что при храме преподобного Сергия созданы нелегальный монастырь и Духовная академия, и во время следствия выступил свидетелем обвинения против братии и прихожан Сергиевского храма. Он показал на следствии: «Сергиевская церковь по существу является нелегальным монастырем, где группируются контрреволюционные антисоветские элементы... Руководящую роль в контрреволюционной деятельности нелегального монастыря занимают, кроме епископа Варфоломея (Ремова)... (далее он перечислил восемь священноиноков и среди них иеродиакона Феодора.). Контрреволюционная деятельность означенного нелегального монастыря проводилась в направлении активной борьбы с властью путем вербовки и обработки в антисоветском духе молодежи с целью создания контрреволюционных кадров тайного монашества в советских учреждениях, путем нелегальных богослужений на квартирах с целью подготовки перехода в подполье, организации нелегальной академии, организации нелегальной помощи сосланным за контрреволюционную деятельность церковникам. Контрреволюционная организация в процессе деятельности успела обработать в контрреволюционном духе молодежь, завербовав в тайные послушники следующих лиц... (далее он перечислил имена четырнадцати человек). Молодежь обрабатывалась таким способом, чтобы не только ее оторвать от общественной жизни и общественных организаций, но и внушалась мысль, что общественные организации развращают молодежь... Монастырем завербовано в тайное монашество шестьдесят человек, фамилий всех не знаю, но некоторые из них мне известны... Монашки руководились иеромонахами через ежедневное писание рапортичек-помыслов о повседневной жизнедеятельности, на которые они получали от иеромонахов руководящие указания. Руководящую роль в контрреволюционной деятельности нелегального монастыря выполнял вернувшийся из ссылки бывший князь Ширинский-Шихматов, который лично мне рассказывал о творящихся ужасах и издевательствах над заключенными, что он всегда готов вести борьбу с ненавистной ему советской властью. Я участия в этой контрреволюционной деятельности не принимал, просто в силу служебных обязанностей по монастырю пришлось быть свидетелем означенных контрреволюционных действий, о чем чистосердечно сообщаю».
28 марта 1933 года иеродиакон Феодор был арестован. Всего по этому «делу» было арестовано двадцать четыре человека — священнослужителей и мирян. Среди других был арестован и иеромонах Никола (Ширинский-Шихматов).
1 апреля 1933 года следователь допросил иеродиакона Феодора. Побеседовав с ним, он составил протокол ответов на интересующие следствие вопросы. «Я, как бывший дворянин, не имея перспектив, решил посвятить свою жизнь служению культу. Служа в Красной армии в 1927-1928 годах, я ходил в красноармейской одежде в церковь и помогал в богослужении, читая Евангелие, Псалтирь и прочее. После окончания службы в Красной армии я перешел в нелегальный, бывший Петровский, монастырь, который существовал при церкви Сергия на Дмитровке. Мне известно, что в этом монастыре производились тайные постриги в монахи и в монахини. Постригались люди из числа верующих — проверенных ревнителей Церкви. Мне известны два пострига — Прокофьева Григория (Сергия) и Николы, служащего священником в селе Никольском. Кроме тайных постригов при церкви Сергия на Дмитровке существовал нелегальный монастырь, куда собирались монахи и монашки из разных закрытых монастырей. Количество собирающихся я указать не могу, но предполагаю, что их было более пятидесяти. Нелегальный монастырь, в котором я состоял, был озабочен тем, чтобы подготавливать квалифицированные кадры. Помимо того, что я получал опыт от старых монахов, я старался получить богословское образование. Мне известно, что при нашем нелегальном монастыре существовала нелегальная духовная академия, преподавателями которой были протоиерей Смирнов и профессор Четвериков. У Смирнова лично я прослушал несколько лекций, которые он читал у себя на колокольне».
Прочитав написанное следователем, отец Феодор написал: «Содержание данного протокола считаю НЕ соответствующим действительности». Слово «не» отец Феодор написал большими буквами и подчеркнул жирной чертой. На этом допрос был закончен. И сколько впоследствии не допрашивал его следователь, отец Феодор отказался давать какие бы то ни было показания, о чем следователь вынужден был сделать соответствующую запись. «Не ведают, что творят», — говорил о них впоследствии отец Феодор, жалея их.
9 апреля 1933 года следствие было закончено и составлено обвинительное заключение, в котором, в частности, говорилось: «ОГПУ стало известно о существовании контрреволюционной организации церковников... Практическая контрреволюционная работа организации выражалась: в насаждении тайных монахов в советских учреждениях, занимающихся пропагандой контрреволюционных идей и обработкой в антисоветском духе служащих, главным образом молодежи; в создании нелегальных монастырей, являющихся очагами развернутой антисоветской агитации среди населения; в создании специальной нелегальной духовной академии для подготовки кадров контрреволюционного актива; в распространении монархической литературы (дореволюционного издания) и создании спецфонда помощи ссыльным за контрреволюционную деятельность церковникам».
27 апреля 1933 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило иеродиакона Феодора к трем годам заключения в исправительно-трудовой лагерь. 7 мая он был отправлен этапом в Новосибирск. Перед этапом ему дали свидание с сестрой. Он вышел к ней радостный и бодрый. Благодать Божия давала силы быть стойким и мудрым; узы, которые пришлось переносить ради Христа, не были омрачены малодушием и тем более предательством, и устрояли мирное состояние духа.
В мае 1934 года он был отправлен во Владивосток, в 1-е отделение Дальлага. Во время посадки заключенных на пароход у него отнялись ноги. Несмотря на жесточайшие побои, он не смог встать, и конвой вызвал врача. Осмотрев его, врач убедился, что перед ним действительно больной, которому нужна неотложная помощь.
Впоследствии врач выяснил, что отец Феодор имеет незаконченное медицинское образование, и взял его к себе помощником. Иеродиакону Феодору пришлось ассистировать более чем при ста операциях аппендицита, удалять зубы и даже принимать роды, так как в лагере, кроме врача и иеродиакона Феодора, медицинского персонала не было. Желая как можно больше принести пользы страждущим, он явился для них врачом не только телесным, но и духовным, укрепляя словом больных и умирающих.
Попав в исправительно-трудовой лагерь, отец Феодор имел намерение не сообщать о месте своего нахождения и никому не писать. Ему хотелось на время заключения, которое явилось для него подвигом сугубым, пожить, полагаясь только на Бога, не надеясь ни на материальную помощь близких людей, ни на согревающее душу слово их поддержки. В том военном походе, в той войне против духов злобы поднебесной, ему были не нужны ни излишки одежды, ни пищи, а только чистое сердце и душа, не преклоняющаяся на грех, о спасении которой воинствовали ангелы небесные. Но когда летом 1934 года одно из писем членов общины достигло до лагеря, где он находился, он переменил свое решение и ответил на него. В ответах он везде, когда писал слово «семья», имел в виду общину, с которой был тесно связан по храму Грузинской иконы Божией Матери. В это время его Ольга ушла из общины, почувствовав потребность в руководстве опытного духовника-монаха, и стала окормляться у священноиноков Высопетровского монастыря; некоторые из них, как например схиархимандрит Игнатий (Лебедев), в то время еще не были арестованы.
Иеродиакон Феодор вернулся из лагеря, пробыв там полных три года. Первое время он жил в Егорьевске, а затем переехал в Тверь.
При освобождении отца Феодора из заключения врач снабдил его документами и характеристикой, в которой отмечал его исключительную добросовестность и редкие способности к медицине, и приложил ходатайство о предоставлении ему возможности закончить медицинское образование. Нужно было решить вопрос: воспользоваться ли этими документами и стать врачом телесным или идти дальше по тесному и скорбному пути священноинока, который в то время неизбежно вел на голгофу. Его духовный отец и восприемник при постриге архимандрит Никита, который в то время вернулся из ссылки, предоставил ему самому свободно решить этот вопрос. Отец Феодор обратился за советом к сестре: «А как ты думаешь, что ты посоветуешь делать?» Ольга стала молиться перед Казанской иконой Божией Матери, которой благословила их мать, и вдруг словно голос ясно услышала: «Вземшийся за орало да не зрит вспять». Она повторила эти слова вслух. Отец Феодор внимательно выслушал их и, кротко улыбнувшись, сказал: «Спасибо тебе, одна только ты меня поддержала, мне так это было нужно».
После этого он уже не сомневался в выборе пути и пошел в патриархию, заявив, что хочет служить и принять священство. Священноначалие направило его иеродиаконом в большое село Амельфино Волоколамского района Московской области в помощь старому протоиерею. Тот был вначале недоволен его появлением и говорил, что ему диакона не нужно, так как в храме мало дохода. Впоследствии он полюбил отца Феодора, как родного сына. Своей кротостью, скромностью и полной нестяжательностью отец Феодор сумел победить недоброжелательное отношение к себе. Священник жил вдвоем с супругой, детей у них не было, он страдал страстью винопития, и дело доходило до запоев. Когда он приходил в храм в неподобном состоянии, отец Феодор кротко уговаривал его прилечь на лавке в алтаре. Затем выходил к народу и говорил: «Братья и сестры, помолитесь, наш батюшка очень заболел, служить не сможет, расходитесь с миром по домам до следующего воскресенья». И так бывало не раз. Затем священник был сослан, а храм закрыт. Отец Феодор почти до самого своего ареста материально поддерживал супругу священника.
12 мая 1937 года отошел ко Господу духовник и наставник отца Феодора архимандрит Никита, служивший в храме села Ивановского неподалеку от Волоколамска. Смерть духовника стала большой потерей для отца Феодора, и он говорил: «Я готов еще раз пережить заключение, лишь бы был жив батюшка».
Прихожане храма в селе Ивановском предложили отцу Феодору занять место почившего священника, на что он дал свое согласие. После этого отец Феодор и председатель церковного совета отправились в Москву к архиепископу Сергию (Воскресенскому) с ходатайством о рукоположении иеродиакона Феодора в сан священника ко храму мученика Иоанна Воина в селе Ивановском.
Архиепископ Сергий ходатайство удовлетворил, рукоположив иеродиакона Феодора в сан иеромонаха. Рукоположение состоялось в храме апостолов Петра и Павла на Преображенской площади в Москве. Первую свою службу иеромонах Феодор совершил на сороковой день после кончины архимандрита Никиты.
С великой ревностью и самоотверженностью исполнял отец Феодор свои пастырские обязанности. Когда нужно было причастить больного, он отправлялся из дома в любую погоду — в дождь, в сильный мороз и в распутицу, идя по топкой от грязи дороге. Денег за требы он не брал, а когда видел нищету, то сам по мере возможности старался помочь. Своим усердием и милосердием он стяжал любовь всех своих прихожан.
В это время власти закрывали храмы, требуя уплаты непосильных налогов. Если священник не мог заплатить, то власти лишали его регистрации, а значит и возможности служить, а храм закрывали. Так произошло и с иеромонахом Феодором. Он не смог уплатить налог, и храм в селе Ивановском был закрыт. Тогда староста Троицкого храма в селе Язвище, Мария Васильевна, продала корову и лошадь и уплатила налог за священника. Он снова стал служить, но уже в селе Язвище, где незадолго до этого был арестован настоятель храма — протоиерей Владимир Медведюк.
Иеромонах Феодор прослужил здесь около года, так же ревностно исполняя свои пастырские обязанности. В декабре 1940 года власти потребовали от него собрать и уплатить заведомо завышенную сумму налога. Средств у священника не было, и дело передали в суд, куда он был вскоре вызван и где его встретили представители властей.
— Вот что, — сказал один из них, — будем говорить прямо. Мы тебе зла не желаем, ты еще молодой, может быть, опомнишься. Дадим тебе такой хороший приход, что всегда будешь сыт. Налог с тебя будет снят вовсе. За это с тебя потребуется очень немного: подпиши вот эту бумажку, что когда будешь служить на этом приходе, то будешь держать нас в курсе дел и записывать наблюдения о своих прихожанах. Внимательно смотри, что там делается, и передавай нам.
Выслушав предложение, отец Феодор встал во весь свой высокий рост и резко ответил:
— Я не воспитан доносчиком!
В ответ на это один из них вырвал из его рук паспорт, разорвал и с ненавистью закричал:
— Ах, ты отказываешься! Ну, так нигде больше и никогда не будешь служить! Вон из Московской области!
Все эти угрозы сопровождались непристойной бранью. Затем отцу Феодору был выдан паспорт с пометкой, запрещающей ему проживание в Московской области как человеку, отбывавшему срок в исправительно-трудовых лагерях.
Иеромонах Феодор уехал в село Завидово Тверской области, где снял маленькую комнату. Но большей частью он бывал в Москве у своих духовных детей или за городом у сестры Ольги в поселке Востряково, где ей принадлежала половина дома, состоявшая из трех комнат.
22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Въезд и выезд из Москвы сразу стал затруднен, везде проверялись документы, участились аресты. С большим трудом отец Феодор добрался до дома сестры в Вострякове и сказал ей:
— Я узнал, что игумена Митрофана арестовали, значит, и меня должны скоро взять. Ты знаешь, как я тебя люблю, как ты мне близка по духу и дорога! Я понимаю, какой опасности я тебя подвергаю, но все-таки, несмотря на это, прошу тебя, позволь мне пожить у тебя некоторое время, чтобы подготовиться к смерти. Я знаю, что меня скоро возьмут, и знаю, что второй раз я уже не смогу пережить то, что пережил. Можно я поживу здесь так, чтобы об этом никто не знал, даже соседи?
— Зачем ты меня спрашиваешь об этом, когда знаешь, что мой дом всегда является твоим домом? — ответила сестра.
Отец Феодор поселился в маленькой комнате, ставшей его кельей. Уезжая в Москву на несколько дней, сестра снабжала его продуктами, это были хлеб и вода, так как от всего другого он отказался, и вешала на наружную дверь замок, что должно было показывать, что в доме никого нет. В тишине и уединении отец Феодор сурово постился и много молился, готовясь к смерти.
Незадолго перед этим последним приездом отца Феодора к сестре его посетила в Вострякове одна из его духовных дочерей, постриженная им в монахини, у которой он часто находил приют, когда бывал в Москве. Вскоре после визита к священнику ее арестовали и при обыске нашли в сумке железнодорожный билет с указанием станции, где жила сестра отца Феодора. Затем были арестованы еще три духовные дочери отца Феодора. В самый день начала войны, 22 июня, власти выписали ордер на арест иеромонаха Феодора, предполагая предъявить ему обвинение в том, что он «является одним из руководителей антисоветской подпольной организации церковников... устанавливает широкие связи с антисоветски настроенными церковниками в Москве и Московской области... создал в Москве пять домашних церквей на квартирах активных участниц организации: Давыдовой, Сольдиной, Грошевой и Афанасовой...»
В течение двух недель власти не могли найти отца Феодора и арестовали его только 8 июля 1941 года. Произошло это так. Около двенадцати часов ночи раздался стук в дверь. В эту ночь Ольга Павловна была дома. Отец Феодор уже лег спать, но еще не уснул и слышал этот стук. Сестра подошла к нему и тихо сказала: «Это, наверное, пришла милиция с проверкой».
В доме был прописан под видом мужа Ольги Павловны их двоюродный брат, младший сын профессора Нечаева. Выйдя на веранду с домовой книгой в руках, Ольга Павловна увидела четырех человек, из них двое были одеты в солдатскую форму. Она протянула им домовую книгу и сказала:
— Вот, видите, здесь все в порядке, вот записана я, а вот мой муж. Он только недавно приехал из Москвы с работы, очень устал и сразу лег спать, пожалуйста, не беспокойте его.
— Нет, мы должны войти, зажгите свет, — сказали они. Войдя в комнату, она начала зажигать керосиновую лампу, руки у нее невольно задрожали, на что они сразу обратили внимание.
— Бери лампу и веди нас на чердак, — приказали они. Ольга Павловна взяла лампу и пошла вперед. Двое сотрудников НКВД пошли за нею, а двое остались внизу.
— Не надо, здесь он! — закричал один из оставшихся.
Все вернулись в комнату, и Ольга Павловна увидела, что в келье отца Феодора около его кровати стоят двое военных и расталкивают его. Когда он встал во весь рост, они невольно отступили. Он стоял перед ними светлый, в белом подряснике, с очень бледным, но спокойным лицом, крайне исхудавший за время своего затворничества и постничества.
Повернувшись к Ольге Павловне, один из сотрудников НКВД выхватил револьвер и, направив на нее, закричал:
— А ты еще укрывательством занимаешься! Знаешь, как по военному времени ответишь за это?!
Но Ольга Павловна не испугалась и закричала на них:
— Как?! вы отнимаете у меня моего родного брата, да еще смеете на меня кричать?! Что же, я не имею права принимать его у себя, если я ему обязана всем... даже своим образованием?!
После этих слов сотрудник НКВД опустил револьвер, а другой, обратившись к отцу Феодору, выкрикнул:
— Ах ты!., сколько я машин загонял, разыскивая тебя!
Затем они стали обыскивать отца Феодора; выворачивая карманы, они нашли у него исписанный мелким почерком листок бумаги. Отец Феодор вырвал у них из рук этот листок и на их глазах разорвал его на мелкие клочки и, раскидав по полу, сказал:
— Это вам нельзя читать, это переживания человека, которые, кроме меня, никто не должен знать.
Сотрудники НКВД пришли в ярость и выхватили револьверы. Ольга Павловна стала их успокаивать и увещевать, что это исповедь, которую священник обязан сохранить в тайне.
Они попросили ее выйти из комнаты, так как решили приступить к личному обыску и раздеть священника донага. Перед уходом Ольги Павловны отец Феодор тихо сказал ей:
— Ты ничего не знаешь.
Обыскав священника, они разрешили ему одеться. Ольга Павловна вошла в комнату, и начался обыск дома, который продолжался до пяти часов утра. Сотрудники НКВД перелистывали и трясли каждую книгу.
— Вот сколько икон понавесили, моя мать давно выбросила из своей хаты все иконы, хоть и старая уже, — сказал один из офицеров НКВД. Отец Феодор сказал на это:
— Ну что же, остается ее только пожалеть, что на старости лет она потеряла разум.
Это услышал сотрудник НКВД и, перехватив сочувствующие взгляды молодых солдат, обращенные на священника, с яростью закричал:
— Ты что тут пропагандой занимаешься! Как смеешь еще разговаривать!
Отец Феодор на это спокойно ответил:
—Я не разговариваю, а отвечаю на то, что вы говорите.
Они стали обыскивать нижние ящики книжного шкафа. В одном из них хранился в футляре наперсный деревянный крест с распятием из золота. Он принадлежал другу отца Феодора иеромонаху Косме, который перед тем как отправиться в ссылку, отдал его Ольге Павловне на хранение. Увидев крест, сотрудник НКВД, не говоря ни слова, положил его карман и протянул руку к серебряной дарохранительнице, стоявшей на столике у окна рядом с кроватью отца Феодора. Заметив это движение, отец Феодор решительно сказал:
— К этому вы не смеете прикасаться, это Святые Дары!
Он сказал это таким решительным тоном, что рука того невольно опустилась.
Затем они перешли в комнату Ольги Павловны и стали что-то искать в стоявшем под образами шкафчике. На его верхней полке они увидели маленький золотой крестик, который Ольга Павловна не носила из-за того, что оборвалась цепочка. К нему уже протянулась рука, но она сурово сказала, что в этом шкафу все вещи принадлежат ей, и они прекратили обыск и расхищение.
Затем они вывели иеромонаха Феодора на веранду и стали осматривать содержимое шкафа, откуда вынули и забрали все фотографии, все письма отца Феодора из заключения, зарисовки, сделанные им в лагере, его студенческую фотографию, две фотографии отца Космы. В шкафу находились также разные портреты совершенно незнакомых Ольге Павловне людей. Она объяснила им, что изучала фоторетушь и этим подрабатывала, но они все же вытащили все портреты и положили на большой стол, за которым сидел отец Феодор. Ольга Павловна увидела в руках сотрудника НКВД, несшего эти портреты, большой конверт оранжевого цвета, которого у них раньше не было. Сотрудник НКВД с отвратительной усмешкой вынул из него портрет Гитлера с немецкой надписью.
— А что это такое? — спросил один из них отца Феодора.
— Я не знаю и никогда в жизни этого не видел.
Ольга Павловна поняла, что они решили устроить провокацию и, не найдя при обыске ничего предосудительного, подсунули этот конверт.
Сестра предложила отцу Феодору покормить его, но он отказался и попросил их, чтобы ему дали возможность помолиться перед уходом.
— Только смотри, чтобы это недолго было, — согласились они. Но вскоре, собравшись все в одну комнату в доме, грубо сказали:
— Ну, собирайся, шевелись, пойдем!
Ольга Павловна в ответ решительно заявила, что они обязаны выполнить данное обещание и позволить брату помолиться. Они нехотя согласились, но прибавили:
— Только по-быстрому.
Отец Феодор надел полумантию и отслужил в комнате молебен перед Казанской иконой Божией Матери, перед которой когда-то Ольга Павловна молилась, чтобы дать ответ на вопрошение брата, по какому пути идти. Двери в этой комнате не было, и сотрудники НКВД наблюдали за ним из соседней комнаты.
Помолившись, отец Феодор подошел к платяному шкафу, достал из него свою зимнюю ватную рясу, скуфью, которые хранились у Ольги Павловны, так как ему все время приходилось ездить в штатском, чтобы не подводить людей, у которых он бывал, и надел. При виде этого один из сотрудников НКВД закричал:
— Это еще что за маскарад?
На это отец Феодор с достоинством спокойно ответил:
— Это не маскарад, я счастлив, что могу наконец надеть одежду мне подобающую.
Затем он подошел попрощаться с сестрой, которая в это время горько заплакала, поцеловал ее и сказал:
— Глупенькая, ну что ты плачешь, радоваться надо, а не плакать!
Услышав эти слова, она открыла глаза и увидела перед собой светлое, совершенно преображенное, сияющее радостью его лицо.
Отца Феодора вывели из дома, перед крыльцом стояла легковая машина. Прежде чем сесть в нее, он обернулся, перекрестил широким крестом сестру и весь дом, потом сел в машину и был увезен в тюрьму.
Допросы начались на следующий день после ареста.
— За какие преступления вы были арестованы органами ОГПУ в 1933 году? — спросил следователь.
— В 1933 году я был арестован по обвинению в принадлежности к церковной группировке. Но виновным себя в предъявленном мне обвинении я не признал, — ответил иеромонах Феодор.
— Кто, кроме вас, в 1933 году был привлечен к судебной ответственности из числа ваших сообщников в антисоветской церковной группировке?
— Как на следствии, так и на суде мне не были предъявлены материалы обвинения, а поэтому я абсолютно не знаю, кто привлекался вместе со мной и были ли такого рода привлечения.
— Чем вы занимались в Завидове и на какие средства жили?
— В период своего проживания в Завидове я выезжал к своей сестре и получал у нее чертежно-художественную работу. Несколько раз я ездил в Волоколамский район, где я проживал по нескольку дней у своих знакомых в селах Гряды, Амельфино, Лысово и в самом Волоколамске. Мои знакомые поддерживали меня материально.
— Назовите ваших знакомых, у которых вы останавливались в селах Волоколамского района и в Волоколамске после того, как вам было запрещено пребывание в Московской области.
— Я считаю невозможным называть этих людей и впутывать их в свое следственное дело и поэтому называть их не хочу.
— Несмотря на то, что вы разоблачены как враг народа и советской власти, вы вместо откровенных признаний своей вины решили следствию оказывать сопротивление. Мы предупреждаем вас, что это бесполезная затея, так как вы будете разоблачены.
Затем допрос был прерван, по-видимому, были применены пытки, после чего следователь спросил:
— Состояли ли вы на учете как военнообязанный?
— До декабря 1940 года, а затем с военного учета я был снят по болезни. В декабре в Завидове я проходил переучет и был признан годным к несению нестроевой службы, и мне был выдан на руки военный билет, который отобрали во время обыска и ареста.
— Вам было известно, что согласно указу Президиума Верховного Совета Союза СССР 1905 год, в котором вы родились, мобилизуется на войну с фашистской Германией?
— Да, это мне известно было.
— Явились ли вы в военкомат, в котором состояли на учете как военнообязанный?
— Нет, не явился.
— Значит, вы уклонились от мобилизации и службы в Красной армии и стали дезертиром?
— Живя в Завидове до 24 июня 1941 года, я никакого мобилизационного листка не получил и поэтому выехал в город Волоколамск, договорившись со своей хозяйкой, что в случае вызова меня по мобилизации в военкомат она мне об этом сообщит.
— Сообщили ли вы в местный военкомат, на учете которого состоите как военнообязанный, куда и по каким делам вы выезжаете?
— Нет, такого сообщения я не сделал.
— Значит, зная, что ваш год подлежит мобилизации и что вы, может быть, будете также мобилизованы, вы без разрешения военкомата уехали с прежнего места жительства, правильнее говоря, дезертировали от военной службы в военное время?
— Злого умысла у меня не было, и поэтому дезертиром я себя не считаю.
— Как вы можете так нахально врать, отрицая свое дезертирство? Ведь мобилизация началась 23 июня, а вы из Завидова уехали 24 июня 1941 года. Разве это не дезертирство?
— Я отрицаю свое умышленное уклонение от службы в Красной армии. Уезжая из Завидова на несколько дней, я предполагал вернуться, но, приехав в Волоколамск, не мог выехать из-за создавшихся трудностей.
— Куда вы выехали из Волоколамска?
— Из Волоколамска я выехал в город Каширу.
— Сколько времени вы прожили в Кашире?
— В Кашире я был только один день — 27 числа. Из Каширы уехал к своей сестре Ольге Павловне Богоявленской, проживающей в Востряково. 29 июня 1941 года я прибыл в Москву и пытался достать билет на проезд в Завидово, но билет я не достал и вернулся к сестре.
— Назовите фамилии, имена и отчества лиц, у которых вы проживали в Волоколамске, Кашире и Москве.
— Я считаю для себя нравственно невозможным называть следствию лиц, у которых я проживал, и на этот вопрос давать ответ отказываюсь.
— Вы после того, как вам было запрещено пребывание в Московской области, приезжали в город Москву?
— Да, после того как получил запрет на проживание в Московской области, я раз десять приезжал в Москву и каждый раз жил два-три дня.
— Зачем вы ездили в Москву?
— В Москву я заезжал проездом и останавливался у своих московских знакомых, некоторых из которых я исповедовал у них на дому.
— Назовите этих ваших знакомых.
— На этот вопрос я давать показания отказываюсь и называть своих знакомых, у которых я в Москве останавливался, не буду.
— Вы арестованы за проводимую вами организованным путем антисоветскую работу и по этому вопросу на следующем допросе вам придется давать развернутые показания, а сейчас допрос прерывается.
Следствие велось сначала в Москве, а затем, когда немцы стали стремительно приближаться к столице, иеромонах Феодор вместе с другими заключенными в московских тюрьмах в конце июля 1941 года был перевезен в Саратов. Отца Феодора ежесуточно в течение долгого времени вызывали на допросы ночью, не давали спать, а на допросах беспощадно избивали и топтали ногами. Однажды его приволокли с допроса в камеру с лицом, превращенным в одну кровавую массу, у него была вырвана часть бороды вместе с кожей. От него требовали, чтобы он назвал всех своих духовных детей и людей, с которыми близко общался. Понимая, какой вред это может им принести, отец Феодор отказался называть их имена.
— Вам предъявлено обвинение в том, что вы, находясь на нелегальном положении, являлись одним из руководителей контрреволюционной организации церковников и проводили антисоветскую пораженческую агитацию. Вы признаете себя в этом виновным? — спросил следователь.
— В предъявленном мне обвинении виновным себя не признаю, так как выдвинутое мне обвинение является необоснованным, — ответил священник.
— Вы напрасно пытаетесь скрыть от следствия свою преступную деятельность. Следствие располагает вполне проверенными неопровержимыми материалами, изобличающими вас в антисоветской работе. Намерены ли вы после этого говорить правдиво следствию о своей преступной работе?
— Никакой преступной антисоветской деятельности я не вел и, следовательно, никакие материалы, свидетельствующие о такой деятельности, мне не известны.
8 сентября закончился отведенный законом срок следствия, и следователи испросили у прокурора разрешение на его продление, мотивируя тем, что «по делу необходимы дополнительные допросы арестованного с целью вскрытия его антисоветской работы и связей». Затем допросы с применением избиений и пыток возобновились.
— Какие связи вы имеете по Москве и по другим городам Советского Союза?
— Связей у меня никаких нет, но в Москве и в других местах у меня имеются знакомые.
— Назовите фамилии и адреса ваших знакомых.
— Поскольку эти знакомства носят личный характер, я назвать их фамилии и адреса не считаю возможным.
— Вы не желаете назвать фамилии и адреса ваших знакомых, потому что они являются вашими соучастниками по контрреволюционной деятельности. Так ведь?
— Нет, не так. Я не хочу, чтобы в моем следственном деле фигурировали знакомые, которые даже не принадлежат к священнослужителям.
— При вашем аресте вы уничтожили какую-нибудь записку?
— Да, во время моего ареста я разорвал одну записку, которую мне прислала одна из моих знакомых.
— Назовите фамилию этой знакомой.
— Фамилию этой знакомой я также назвать не могу.
— Следствие вас предупреждает, что за провокационное поведение на следствии, выражающееся в отказе назвать свои связи, вы понесете большее наказание. Поэтому еще раз предлагаем назвать этих лиц.
— Я не считаю провокационным поведением то, что не желаю назвать своих знакомых.
За время, дополнительно отведенное для ведения следствия, следователи ничего не добились, и следствие было продлено еще на месяц.
— Когда вы встали на путь борьбы с советской властью? — спросил следователь.
— Я никогда не вел борьбы с советской властью и считаю это несовместимым с моими религиозными убеждениями, — ответил священник.
— Вы говорите неправду. В марте 1933 года вас судили за контрреволюционную деятельность, значит, сама деятельность началась значительно раньше. Вот вас и спрашивают, с какого времени вы ведете борьбу с советским государством.
— Я не вел борьбы с советской властью, и судили меня в 1933 году неправильно.
— Следствию известно, что вы после выхода из лагеря вновь возобновили работу по созданию контрреволюционной организации под видом создания в Москве и Московской области так называемых домашних церквей.
— Я утверждаю, что и до первого своего ареста, а также и после выхода из лагеря я никакой контрреволюционной работы не проводил и никаких домашних церквей не создавал.
— Вы были знакомы с Давыдовой?
— Да, Давыдову Елизавету Никифоровну я знаю.
— При каких обстоятельствах вы познакомились с Давыдовой?
— С Давыдовой я познакомился в селе Ивановском Московской области Волоколамского района, где я был священником, и куда приезжала Давыдова.
— Зачем приезжала Давыдова в село Ивановское?
— Зачем приезжала Давыдова в село Ивановское, я не знаю. Могу сказать только, что она заходила несколько раз в церковь, где я с ней познакомился.
— Вы бывали на квартире Давыдовой в Москве?
— Да, у Давыдовой я бывал раза два-три. К Давыдовой я заходил потому, что ее отец портной и он мне переделывал пальто.
— А Сольдину вы знали?
— Да, Евгению Алексеевну Сольдину я знаю.
— При каких обстоятельствах вы познакомились с Сольдиной?
— С Сольдиной я познакомился в 1938 или 1939 году в селе Ивановском, куда она приехала к знакомому священнику, но, узнав, что этот священник уже в церкви не служит, обратилась ко мне с просьбой отслужить панихиду по умершему отцу. На этой почве у меня и возникло знакомство с Сольдиной.
— Вы в Москве бывали у Сольдиной?
— Да, к Сольдиной на квартиру я заходил несколько раз.
— Зачем?
— Приезжая в Москву за продуктами, я иногда заходил к Сольдиной отдохнуть, попить чаю.
— Давыдова с Сольдиной знакомы?
— Да, знакомы.
—Они приезжали к вам в село Ивановское вместе?
— Не помню.
— А как часто ездили Давыдова и Сольдина в село Ивановское?
— Как Давыдова, так и Сольдина приезжали в село Ивановское два-три раза.
— Зачем?
— Давыдова и Сольдина приезжали молиться, других причин я не знаю.
— На каком расстоянии находится село Ивановское от Москвы?
— От Москвы до Волоколамска сто двадцать километров и от Волоколамска до села Ивановского километров пять.
— Так какой же смысл ехать молиться за сотни километров, когда и в Москве есть достаточное количество церквей?
— Я лично думаю, что в силу большой загрузки московских священников они не могли уделять каждому достаточно времени, а у меня они могли отслужить панихиду и другие религиозные обряды.
— Бывая на квартирах Давыдовой и Сольдиной, кого вы там встречали?
— Не помню, чтобы кого-нибудь встречал.
— Вы говорите неправду. Следствию известно, что, бывая на квартирах Давыдовой и Сольдиной, вы там встречались с другими лицами и проводили с ними контрреволюционные совещания. Теперь вспомнили?
— Я утверждаю, что никаких контрреволюционных совещаний я на квартирах Давыдовой и Сольдиной не проводил. Что же касается встреч с другими лицами на указанных квартирах, то я таких случаев не помню.
— Следствие рекомендует вам «вспомнить», с кем вы встречались на квартирах Давыдовой и Сольдиной.
— Я не помню, чтобы на квартирах Давыдовой и Сольдиной были посторонние лица.
— Вы намеренно скрываете лиц, с которыми встречались у Давыдовой и Сольдиной, потому что связаны с ними по контрреволюционной деятельности. Так ведь?
— Нет, не так. Никого я не скрываю. Я просто не помню, встречался ли с кем-либо на квартирах Давыдовой и Сольдиной, так как не придавал этому никакого значения.
— Когда вы официально остались без места?
— В декабре 1940 года мне выдали новый паспорт с запрещением проживать в пределах Московской области, таким образом, я должен был выехать из села Язвище, где я был священником.
— С декабря 1940 года по день вашего ареста чем вы занимались?
— Через своих знакомых, проживавших в Москве, а также через свою сестру я получал работу по графике, ретушировке портретов и тому подобному, этим и занимался.
— А церковной деятельностью вы в этот период занимались?
— Нет, не занимался.
— Значит, вы утверждаете, что с декабря 1940 года по день вашего ареста занимались художественной работой, которую получали через своих знакомых?
— Да, это именно так.
— Назовите ваших знакомых, которые давали вам художественную работу.
«На этот вопрос обвиняемый дал столь контрреволюционный ответ, что я его не записал», — написал в протоколе следователь и продолжил допрос.
— Вы отказываетесь назвать своих знакомых, которые вам якобы давали художественную работу, потому что таких знакомых не существует в природе.
— Нет, такие знакомые есть, но говорить о них я не могу.
— Вы были знакомы с Грошевой?
— Больше никаких своих знакомых я следствию называть не буду, потому что они знали, что я являюсь священником и что мне был запрещен въезд в Москву, а они, зная об этом, тем не менее меня принимали и давали мне возможность ночевать. Я прекрасно понимаю, что их за это могут привлечь к ответственности, и поэтому фамилии их назвать отказываюсь. Но одновременно с этим я утверждаю, что никакой контрреволюционной деятельностью я с ними связан не был.
В течение месяца шли допросы, и 9 ноября 1941 года был составлен очередной протокол.
— Вы намерены рассказывать о своей антисоветской деятельности?
— У меня никакой антисоветской деятельности не было, и поэтому мне нечего рассказывать.
— Вы намерены назвать своих соучастников по антисоветской деятельности?
— У меня не было антисоветской деятельности, и поэтому соучастников никаких нет.
— В 1933 году, когда вас арестовали в первый раз, вы на следствии назвали своих соучастников?
— Мне тогда такого вопроса не ставили.
— Хорошо. Тогда назовите их сейчас.
— Так как антисоветской деятельностью я не занимался, поэтому и никаких соучастников у меня не было.
— Вы как и в 1933 году, так и сейчас пытаетесь скрыть своих соучастников по контрреволюционной деятельности. Еще раз предлагаем назвать таковых.
— Больше ничего показать не могу.
— Следствию известно, что одним из видов вашей контрреволюционной работы была агитация против службы в Красной армии.
— Я это отрицаю. Никогда такой агитации не проводил.
— Вы должны были явиться в призывной пункт, когда фашистская Германия напала на Советский Союз?
— Так как мой год подлежал призыву, то в военкомат я должен был явиться.
— Почему же вы выехали с места призыва?
— С места призыва я выехал потому, что желал справить свои христианские обряды, а именно исповедаться и причаститься.
— Ну, а потом почему не явились на место призыва?
— Потому что не давали билетов из Москвы до Завидова.
— Сколько километров до Завидова?
— От Москвы до Завидова сто двадцать километров.
— Почему же вы не пошли пешком?
— Мне и в голову этого не пришло.
— А почему же вы не обратились в первый попавшийся военкомат, чтобы он вам помог выехать к месту призыва?
— Я боялся идти в военкомат, потому что не имел права проживать в Москве и Московской области.
— Вы читали воззвание Московского митрополита Сергия, в котором он призывал верующих идти служить в Красную армию?
— Да, такое воззвание я читал.
— Значит, по закону вы должны были явиться на призывной пункт, плюс к этому же вас призывала и церковь, и все-таки вы не явились.
— Да, не явился и в этом признаю себя виновным.
— Почему же все-таки вы не явились?
— На призывной пункт я не явился по причинам, изложенным выше.
— Ваши доводы неявки в военкомат для призыва слишком неубедительны. Вы не явились на призыв, потому что, являясь врагом, не хотели защищать Советский Союз, так ведь?
— Нет, это не так. Справив свои христианские обряды, я готов был явиться на призыв, но не смог, так как не мог достать билета для проезда к месту призыва.
Следствие по делу иеромонаха Феодора продолжалось около двух лет. К февралю 1943 года благодаря его стойкой позиции были освобождены все, кто привлекался по делу вместе с ним и у кого он останавливался, бывая в Москве, и начальство НКВД, ознакомившись с материалами дела, предложило начать новое следствие — на этот раз по обвинению в дезертирстве.
3 февраля 1943 года следователь вызвал иеромонаха Феодора на очередной допрос.
— Вам предъявляется дополнительное обвинение в том, что вы с целью уклонения от призыва в Красную армию по мобилизации проживали на нелегальном положении, то есть совершили преступление, предусмотренное статьей 193-й пункт 10 «а» УК РСФСР. Признаете ли себя виновным в этом?
— Виновным я себя в уклонении от призыва в Красную армию не признаю. Могу признать себя виновным только в том, что я в период мобилизации без разрешения Завидовского райвоенкомата, в котором состоял на учете, выезжал к сестре, чтобы повидаться, зная о том, что мой год призывной и я могу быть призван в Красную армию. У сестры я рассчитывал пробыть дня два, а потом возвратиться обратно к месту, где состоял на воинском учете. Ввиду того, что билета для проезда я достать не смог, не смог и выехать на место жительства. В результате чего я прожил у сестры на станции Востряково дней семь или восемь, где и был арестован.
— Ваш ответ неубедительный, стараетесь скрыть от следствия действительность! Намерены ли вы давать правдивые показания по поводу уклонения от призыва в Красную армию, так как к сестре вы поехали не с целью повидаться, а с целью уклониться от призыва в Красную армию. Так ли это?
— Уклониться от призыва в Красную армию я цели не имел, а к сестре ездил, чтобы повидаться, где и задержался ввиду того, что не мог достать билет для проезда. А потому повторяю, что виновным себя в предъявленном обвинении в уклонении от призыва в Красную армию по мобилизации не признаю.
В начале июня 1943 года следствие было закончено и составлено заключение, в соответствии с которым отец Феодор обвинялся в том, что «вел антисоветскую агитацию и уклонился от службы в Красной армии... виновным себя не признал. Изобличается специальными материалами». Следователи предполагали приговорить иеромонаха Феодора к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. Но когда документы поступили на заключение руководства НКВД и прокуратуры, мнения разделились, прокурор предложил ограничить наказание пятью годами ссылки. 26 июня Особое Совещание при НКВД постановило приговорить иеромонаха Феодора к пяти годам ссылки в Красноярский край. После приговора священника перевели из Саратовской тюрьмы № 1 в город Балашов Саратовской области в тюрьму № 3. Суровые условия длительного тюремного заключения и пытки сокрушили здоровье священника. Иеромонах Феодор (Богоявленский) скончался в тюрьме в городе Балашове 19 июля 1943 года и был погребен в безвестной могиле.
Причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.
Игумен Дамаскин. "Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия". Тверь, Издательство "Булат", т.1 1992, т.2 1996, т.3 1999, т.4 2000, т.5 2001.
Богослужения
Служба преподобномученику Феодору (Богоявленскому)
На велицей вечерни
На Господи воззвах: глас 5. Подобен Радуйся:
Ра́дуйся Фео́доре, / о́тче наш пречестны́й, / претерпе́вый за Христа́ му́ки многоразли́чныя, / и победи́вый врага́ лука́вство кро́тостию. // Моли́ Христа́ Бо́га о почита́ющих па́мять твою́.
Ра́дуйся, пое́м тебе́ о́тче Фео́доре, / в побе́дныя ри́зы ви́дяще тя облече́нна, / во Ца́рствии Бо́жии лику́юща. // Моли́ побе́ду Даю́щаго о е́же спасти́ся нам.
Ра́дуйся, побе́ду над супоста́том одержа́вый, / ра́дуйся, в ли́це му́чеников ны́не торжеству́ющий, / жи́зни ве́чныя насле́дниче пра́ведный, / твою́ па́мять ны́не пра́зднующе, // мо́лимся поми́ловатися душа́м на́шим.
Слава, глас 6:
О́тче священному́чениче Фео́доре, / собра́вшеся во святе́м хра́ме твое́м, / и твою́ па́мять велегла́сно торжеству́юще, / твои́м по́двигом дивя́щеся, / хвалу́ тебе́ увенча́вшему по си́ле прино́сим, / и тебе́ сла́вяще мо́лим: // не оста́ви в моли́твах па́ству твою́.
На стиховне стихиры, глас 5:
О предо́брый наш па́стырю, / и пресла́вный Христо́в му́чениче, / ве́ры христиа́нския похвало́ и утвержде́ние, / Ца́рствия Небе́снаго пра́ведный насле́дниче, / ны́не ра́дуйся пое́м ти, // почита́юще па́мять твою́.
Стих: Честна́ пред Го́сподем / смерть преподо́бных Его́.
Христо́в во́ине добропобе́дный, / на брань с супоста́том от ми́ра прише́дый, / и по́двигом до́брым себе́ предочи́стивый, / и зе́млю кро́вию свое́ю обагри́вый, // ны́не лику́я моли́ Бо́га о нас.
Стих: Свяще́нницы Твои́ облеку́тся в пра́вду, / и преподо́бнии Твои́ возра́дуются.
За Христа́ му́ки претерпе́л еси́, / кро́вию свое́ю Це́рковь утверди́л еси́, / вене́ц Ца́рства себе́ стяжа́в, / насле́дник живота́ ве́чнаго яви́лся еси́, // моли́ся бы́ти нам в невече́рнем дни Ца́рствия Христо́ва.
Слава, глас 5. Подобен Радуйся:
Ра́дуйся, священному́чениче, / венце́м побе́дным увенча́нный, / сораспе́нся бо Христу́ совоскре́сл еси́ Ему́, / те́мже в ве́чней сла́ве предстои́ши. // Моли́ Жизнода́вца и о нас гре́шных.
И ныне, Богородичен, глас 5:
Обра́дованная, хода́тайствуй Твои́ми моли́твами, / и испроси́ душа́м на́шим мно́жество щедро́т, // и очище́ние мно́гих прегреше́ний, мо́лимся.
Тропарь, глас 3:
Це́ркве Ру́сския сто́лпе непоколеби́мый / благоче́стия пра́вило, / жития́ ева́нгельского о́бразе, / преподобному́чениче Фео́доре, / Христа́ ра́ди пострада́вый да́же до кро́ве, / Его́же моли́ усе́рдно, / я́ко Нача́льника и Соверши́теля спасе́ния, / Русь Святу́ю утверди́ти в правосла́вии // до сконча́ния ве́ка.
Величание:
Велича́ем тя, / преподобному́чениче Фео́доре, / и чтим по́двиги и страда́ния твоя́, / ты бо мо́лиши о нас // Христа́ Бо́га на́шего.
Псалом избранный:
Кре́пость моя́ и пе́ние мое́ Госпо́дь, и бысть мне во спасе́ние.
Отступи́те от мене́ вси де́лающии беззако́ние, я́ко услы́ша Госпо́дь глас пла́ча моего́.
По́мощь моя́ от Бо́га, спаса́ющаго пра́выя се́рдцем.
По 50-м псалме стихира, глас 6:
Егда́ в же́ртву живу́ю / Го́споду себе́ самаго́ прине́сл еси́, / преподобному́чениче Фео́доре, / отверзо́шася ти врата́ пра́вды, / и ны́не, вшед в Ца́рство Небе́сное, / престо́лу Бо́га Жива́го предстои́ши, // хвалу́ Ему́ с ли́ки новому́ченик земли́ Ру́сския возсыла́я.
Канон, глас 6
Песнь 1
Библейский стих: Господеви поем, славно бо прославися.
Ирмос: Я́ко по су́ху, пешеше́ствовав Изра́иль / по бе́здне стопа́ми, / гони́теля фарао́на / ви́дя потопля́ема, // Бо́гу побе́дную песнь пои́м, вопия́ше.
Го́спода возлюби́л еси́ те́пле о́тче Фео́доре, и к Тому́ прите́кл еси́, вся мирска́я нивочто́же вмени́вый и в пусты́ню ду́хом удали́выйся, те́мже врага́ воста́ния до́блестно сокруши́л еси́.
Искуша́емь врага́ зло́бою о́тче Фео́доре, тяготу́ зло́бы челове́ческия чрез все житие́ Твое́ проне́сл еси́. В любви́ же Госпо́дней кре́пость обрета́я, вся претерпе́л еси́ я́ко во́ин Христо́в добропобе́дный, зло́бу челове́ческу любо́вию Бо́жиею победи́л еси́.
Слава: Ве́лий еси́ Го́споди, и ди́вен во святы́х Свои́х! Взыва́ем ны́не, бра́тие, па́мять му́ченика Христо́ва Фео́дора пра́зднующе, зря́ще того́ в побе́дный вене́ц облече́на и врага́ победи́вша.
И ныне: Ра́дуйся, Одиги́трие, со стра́хом ти вопию́щих ра́дости сподо́би, Ма́ти су́щия Ра́дости, избавля́ющи скорбе́й вся́ческих, и всех поми́луй, к Тебе́ прибега́ющих.
Песнь 3
Библейский стих: Свят еси Господи, и Тя поет дух мой.
Ирмос: Несть свят, / я́коже Ты, Го́споди, Бо́же мой, / вознесы́й рог ве́рных Твои́х, Бла́же, / и утверди́вый нас на ка́мени // испове́дания Твоего́.
Ра́дуйся, ра́дуйся, Христо́в му́чениче, ра́дуйся па́стырю ста́да Христо́ва предо́брый, лику́й на Го́спода упова́вый и тем не посрами́выйся. Ра́дуйся, доброхва́льне Фео́доре.
Челове́цы на Го́спода и Це́рковь Его́ враждова́ху иногда́, и ты от тех претерпе́л еси́ му́ки многоразли́чныя, Фео́доре, на Спа́са твоего́ Го́спода упова́я, не посрами́лся еси́, но низложи́л еси́ врага́ зло́бу, блаже́нне.
Слава: Лику́еши ны́не в небе́сных оби́телех веселя́ся, на Бо́га бо изря́дным упова́нием сла́дость живота́ ве́чнаго стяжа́л еси́ и со́нму святы́х Христо́вых сопричи́слен еси́.
И ныне: Злату́ю Тя Ста́мну и Све́щник, и Жезл и Трапе́зу, Чи́стая, призыва́ем, Одиги́трие, и глас, е́же ра́дуйся, Тебе́ при́сно привноша́ем, с си́ми же имены́.
Песнь 4
Библейский стих: Слава силе Твоей Господи.
Ирмос: Христо́с моя́ си́ла, / Бог и Госпо́дь, / честна́я Це́рковь / боголе́пно пое́т, взыва́ющи / от смы́сла чи́ста, о Го́споде пра́зднующи.
Не убоя́лся еси́ убива́ющих те́ло, ду́шу же уби́ти не могу́щих, но попече́ние име́л еси́ о духо́внем житии́ твое́м, усе́рдно Го́споду послужи́л еси́ и стра́хом Бо́жиим страхова́ния жите́йская препобеди́л еси́.
Егда́ приийдет Госпо́дь Судия́ Пра́ведный коему́ждо по дело́м его́ возда́ти, моли́ся за окая́нных и гре́шных челове́ков, му́чениче о́тче наш Фео́доре, да поми́лует нас Госпо́дь.
Слава: Пока́йтеся – вопия́л еси́, предо́брый наш па́стырю, о мучи́телех твои́х милосе́рдуя и спасе́ния им ища́, ти́и же кре́пости ве́ры твоея́ боя́хуся, а́ще и уму́чен от них был еси́, но не посрами́лся еси́, ти́и же поги́бель себе́ угото́виша.
И ныне: Ра́дуйся, Ея́же вели́чия вся тварь сла́вити у́бо спеши́т по достоя́нию, но не возмога́ет, Одиги́трие, и сего́ ра́ди зове́т Ти: ра́дуйся, Влады́чице, Боговмести́мое Жили́ще.
Песнь 5
Библейский стих: Господи Боже наш, мир даждь нам.
Ирмос: Бо́жиим све́том Твои́м, Бла́же, / у́треннюющих Ти ду́ши любо́вию озари́, молю́ся, / Тя ве́дети, Сло́ве Бо́жий, / и́стиннаго Бо́га, // от мра́ка грехо́внаго взыва́юща.
Во оби́тели небе́сныя ду́хом устреми́лся еси́, о́тче Фео́доре, та́же Го́споду усе́рдно порабо́тав, живо́т ве́чный и блаже́нный унасле́довал еси́. Сего́ ра́ди и мы тебе́ взыва́ем: моли́твенниче наш и па́стырю, не преста́й хода́тайствующи за нас.
Сла́дость живота́ ве́чнующаго в Бо́зе еще́ в земно́м житии́ твое́м вкуси́л еси́, му́чениче, те́мже вся до́блестно претерпе́л еси́. Лику́й ны́не во оби́телех ра́йских, вы́ну пред лице́м Бо́жиим веселя́ся.
Слава: О Па́сха ве́лия и та́инственная, Христе́, живо́т и Ца́рствие ве́рным да́рующий и побе́дою му́ченики Своя́ венча́ющий! Сподо́би и нас ра́дости живота́ небе́снаго наслади́тися.
И ныне: Ра́дость неоску́дную Тя разсмотря́юще я́ко мо́ре, Отрокови́це, Одиги́трие Деви́це, ра́дующеся вси, ра́дуйся, вопие́м Ти: и пою́ще, Боже́ственных даро́в неви́димо при́сно от Тебе́ ожида́юще.
Песнь 6
Библейский стих: Яко пророка Иону спаси нас, Господи.
Ирмос: Жите́йское мо́ре, / воздвиза́емое зря / напа́стей бу́рею, / к ти́хому приста́нищу Твоему́ прите́к, вопию́ Ти: / возведи́ от тли живо́т мой, // Многоми́лостиве.
Страда́ния и му́ки многоразли́чныя чрез все житие́ твое́ проне́сл еси́, блаже́нне Фео́доре: скита́ния, поруга́ния, лише́ния, к сим же и зло́бу челове́ческу и клевету́, на тя возводи́мую, но не оста́вил еси́ любве́ Христо́вы.
Искуша́емь быв от врага́, ско́рби и искуше́ния терпе́л еси́, боговенча́нне Фео́доре. И вся прило́ги лука́выя претерпева́л еси́ на Бо́га Спа́са твоего́ упова́нием неукло́нным, те́мже и спа́слся еси́.
Слава: Хотя́ от спасе́ния тя отреши́ти диа́вол искуша́ше тя, доброхва́льне Фео́доре, но посра́млен и низложе́н от тебе́ оты́де, упова́нием бо на Бо́га вся претерпе́л еси́.
И ныне: Зла́та вся́каго блиста́ема, и у́тра со́лнечнаго светле́йши, Жили́ще Христо́во, ра́дуйся, Одиги́трие, ра́дуйся, Дев1це, ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.
Кондак, глас 3:
Ми́рскаго мяте́жа удали́выйся, / до́бре Бо́гу послужи́л еси́, / во дни же гоне́ний на Це́рковь Ру́сскую / кровь Твою́ за Христа́ пролия́л еси́ / и страда́ньми твои́ми зе́млю на́шу обагри́л еси́. / Те́мже моли́ся преподобному́чениче Фео́доре, / сохрани́тися ей в правосла́вии и благоче́стии // до сконча́ния ве́ка.
Песнь 7
Библейский стих: Отец и наш Боже, благословен еси.
Ирмос: Росода́тельну убо пещь / соде́ла а́нгел / преподо́бным отроко́м, / халде́и же опаля́ющее / веле́ние Бо́жие, / мучи́теля увеща́ вопи́ти: // благослове́н еси́, Бо́же оте́ц на́ших.
Пра́ведный гнев от наро́да Своего́ отврати́ти Го́спода моли́, Фео́доре я́ко Ми́лостиваго и Пра́веднаго, но от вся́каго зла да сохрани́мся твои́ми моли́твами и Бо́га всех ми́лующаго заступле́нием.
От богобо́рцев претерпе́л еси́ му́ки многочи́сленныя, Фео́доре, но в Го́споде имы́й утвержде́ние, я́ко о́троцы в пещи́ неопаля́еми, ско́рби претерпева́я спа́слся еси́ от сме́рти, живо́т стяжа́в ве́чный.
Слава: Да восхва́лят небеса́ и земля́ Го́спода, отце́в Бо́га препросла́вленнаго, и мы да поклони́мся Тому́ и воспое́м: благослове́н еси́ во хра́ме сла́вы Твоея́ Го́споди.
И ныне: Ра́дуйся, ра́дуйся, корабле́м Одиги́трие, ну́ждно пла́вающим, избавля́ющи ве́рных, и всем избавле́ние от вся́кия ско́рби, и неду́ги пестро́тныя и ме́дленныя разреша́ющи вско́ре.
Песнь 8
Библейский стих: Господа пойте дела, и превозносите во вся веки.
Ирмос: Из пла́мене преподо́бным ро́су источи́л еси́ / и пра́веднаго же́ртву водо́ю попали́л еси́: / вся бо твори́ши, Христе́, то́кмо е́же хоте́ти. / Тя превозно́сим во вся ве́ки.
Благослови́те вси а́нгели Го́спода, я́ко Творца́ и Вседержи́теля Кре́пкаго. Да восхва́лится Госпо́дь ди́вный в де́лех Свои́х. Вся дела́ Госпо́дня Того́ по́йте и превозноси́те во ве́ки.
Госпо́дним чудесе́м дивя́щеся, Тому́ сла́ву вы́ну возсыла́л еси́, Фео́доре о́тче наш, и нас ны́не сподо́би пе́ти неосужде́нно: вся дела́ Го́спода по́йте и превозноси́те Его́ во ве́ки.
Слава: Благослови́м, челове́цы, Го́спода, Того́ си́ле дивя́щеся, Сей бо спаса́ет ве́рных Свои́х и посрамля́ет вражду́ющих Нань, и я́ко Бог Всемоги́й вся стро́ит ко спасе́нию, Того́ дела́ по́йте и превозноси́те во ве́ки.
И ныне: Ра́дуйся, жен всех сла́во, хра́ме преосвяще́нный Бо́га на́шего. Ра́дуйся, Одиги́трие. Ра́дуйся, Душеспаси́тельная всей вселе́нней. Ра́дуйся, покрыва́ющий о́блаче, небе́с ши́ршая. Ра́дуйся, Мирополо́жнице, Боже́ственнаго ми́ра полна́.
Песнь 9
Библейский стих: Богородицу в песнех величаем.
Ирмос: Бо́га / челове́ком невозмо́жно ви́дети, / на Него́же не сме́ют чи́ни а́нгельстии взира́ти: / Тобо́ю же, Всечи́стая, яви́ся челове́ком / Сло́во воплоще́нно, / Его́же велича́юще, // с небе́сными во́и Тя ублажа́ем.
Вла́сти богобо́рныя я́ко И́род окая́нный спасе́ние ве́рных зря́ гне́вом распыха́шеся, и отроко́в Госпо́дних избива́ше, но посрамили́ся есте́, си́льнии, со престо́л низложе́ннии, смире́ннии же ны́не ко престо́лу Царя́ вознесо́шася.
Смире́нием свои́м от Го́спода ми́лостыню стяжа́вый, о́тче Фео́доре, ны́не венце́м живота́ венча́лся еси́, те́мже ра́дуешися ны́не в Бо́зе спасе́ние обреты́й и за ны непреста́нно мо́лишися.
Слава: Не оста́ви в моли́твах па́ству твою́, ди́вный му́чениче, преподо́бне о́тче, ско́рый моли́твенниче. Твоему́ при́сному заступле́нию за ны пред Го́сподем дивя́щеся, Тому́ хвалу́ по си́ле прино́сим и тебе́ велича́ем, и мо́лим: не оста́ви нас, моли́твенниче и па́стырю наш.
И ныне: Ле́то живота́ на́шего про́чее сохрани́ неврежде́нно поможе́нием Твои́м, Де́во Отрокови́це, и сподо́би коне́ц благи́й получи́ти нам, воспева́ющим Тя и взыва́ющим: ра́дуйся, Всеблаже́нная, Богоро́дице Чи́стая, Одиги́трие.
На хвалитех стихиры: глас 8. Подобен О, преславнаго чудесе:
О, пресла́внаго чудесе́! / Красу́ется ны́не Це́рковь Ру́сская, / кровь святы́х му́ченик иму́щи кре́пкое утвержде́ние. / И це́ркви Бо́жии со́нму но́вых росси́йстих му́ченик равночи́сленнии / свет ми́ру Христо́вы ве́ры вы́ну явля́ют. / Те́мже днесь воспои́м до́браго Христо́ва му́ченика, / па́мять его́ све́тло торжеству́юще, // добропобе́днаго Фео́дора.
Слава, глас и подобен тойже:
О пресла́внаго чудесе́! / Воспои́м днесь Христа́ Бо́га бра́тие, / во хра́ме ди́внаго Фео́дора соше́дшеся, / того́ бо и́мамы ве́рнаго наста́вника, / и па́стыря до́браго, и любве́ учи́теля, / и кре́пкаго Бо́жия служи́теля. / Сей бо есть вои́стинну дар Боже́ственный, / Вла́дыкою всех нам ту́не дарова́нный. // Того́ восхва́лим.
Источник: Живой Журнал. Уставщик
Случайный тест
О календаре
Богослужения
Посты
Праздники
![](https://azbyka.org/days/cache/300x240/storage/images/photos-of-day/65fbf5b9451e1066422450.jpg)
79 год. Извержение Везувия. Города Помпеи, Геркуланум и Стабии погребены под вулканическим пеплом.
1904 год. В России отменены телесные наказания.